— Я сейчас отплачу этой каланче! — заявил я Петеру.
— Что ты собираешься делать?
— Сейчас увидишь!
Музыканты перелистывали ноты.
— Смотри, Петер! Сейчас начнется!
Прозвучали первые такты — и я поспешил к девушке с каштановыми волосами. Поздоровавшись с капитаном Кернером и его женой, пригласил девушку танцевать.
Она, казалось, удивилась моему неожиданному появлению. Ее большие светлые глаза серьезно и внимательно посмотрели на меня. Потом она кивнула.
Как глупо выглядел Эрмиш! Растерянный и смущенный, он не знал, что делать. А я от души радовался. Да, мой дорогой Эрмиш, ты опоздал!
Девушка с каштановыми волосами танцевала очень легко, почти как Анжела. Вначале она дичилась, но уже через несколько минут, когда наши взгляды на мгновение встретились, я заставил ее улыбнуться. На левой щеке у нее была симпатичная ямочка.
И во второй раз я опередил Руди Эрмиша. Он снова ушел несолоно хлебавши. Я торжествовал.
— Ну как? — спросил я Петера Хофа, вернувшись к нашему столику. — Видел, как я с ним рассчитываюсь?
— Что за глупости, Фред!
— Почему глупости? Я хочу досадить этой дылде!
— А девушка?
— Раз она танцует со мной, значит, ей нравится.
— Все-таки нечестно!
— Ах, дай повеселиться. — Мне надо было быть начеку. Эрмиш на этот раз обязательно постарается опередить меня.
Из предосторожности я встал заранее и незаметно приблизился к девушке. Теперь уже длинный не сможет опередить меня!
И снова мне повезло.
В следующий перерыв я направился к входной двери: оттуда до ее столика было рукой подать и к тому же был виден весь зал. Я заметил, как капитан Кернер и его жена встали и простились с девушкой.
Когда отзвучали первые четыре такта, я вошел в зал. Мне снова сопутствовал успех.
Наш поединок принимал все более жесткие формы. Я решил не отходить от столика девушки и стал разглядывать люстру.
И на этот раз я не опоздал.
Наконец Эрмиш сдался. Он погрозил мне кулаком, а я весело подмигнул ему, но он, к счастью, смотрел в другую сторону.
Я уже было собрался пригласить девушку к нашему столу, но увидел, как Петер Хоф поднялся и решительно вышел из зала. Неужели он хочет оставить меня одного?
Когда я подошел к нашему столу, увидел записку. Прочитал ее: «Фред! Ты так глупо ведешь себя, что я больше не могу смотреть на твои выходки! Счет оплачен. Я пошел. Петер».
С досады я выпил две рюмки вина. Через четверть часа танцы закончились. Я проводил девушку с каштановыми волосами до гардероба.
— Вы далеко живете? — спросил я ее.
— В Рагуне, — ответила она.
— Ну, тогда идите на автобус.
11
На следующее утро у меня было такое ощущение, будто я совершил очень серьезную ошибку. Вечер танцев! В самом деле, какая величайшая глупость! Как я только мог так вызывающе вести себя с Руди Эрмишем!
Голова трещала, и у меня было такое предчувствие, что сегодняшний день будет не из приятных.
На физзарядке и в течение тех немногих свободных минут, которые остаются до утренней поверки, Эрмиш просто не замечал меня, а когда я подходил к нему, он отворачивался.
Когда мы шли в артиллерийский парк, где стояли наши пушки и гаубицы, он по-прежнему не замечал меня.
В тот день по плану у нас была огневая подготовка на большом полигоне.
Огневую подготовку проводил заместитель командира батареи лейтенант Бранский, невысокого роста и щуплый. Выглядел очень молодо. Он наверняка был ненамного старше меня. Свои черные как смоль волосы стриг коротко. Весна еще только вступала в свои права, а он уже успел загореть, как на юге.
Насколько мне было известно, все командиры орудий, не говоря уже о рядовых артиллеристах, уважали Бранского. Поначалу я пытался объяснить это его громким и строгим голосом, но вскоре мне удалось выяснить, что молодой лейтенант снискал авторитет другими качествами: знанием дела, принципиальностью и добросовестностью.
На занятиях Бранского было нелегко. Лейтенант никому не давал спуску. Я никогда не забуду одного двадцатикилометрового марша. Стояла сильная жара. После пятнадцати километров некоторые солдаты начали сдавать. Им захотелось выпить холодного кофе из фляги, но пить не разрешалось.
— Солдат должен с самого начала учиться владеть собой. Он обязан стойко переносить все трудности военной службы, — не раз заявлял Бранский.