Но когда офицер увидел, что некоторые солдаты пытаются тайком добраться до своих фляг, он остановил колонну. Вышел вперед, молча отстегнул свою флягу, отвернул крышку и вылил кофе на песок.
Стряхнув с крышки последние капли, лейтенант сказал:
— Я отменяю свой приказ. Кто хочет, может пить! — И он отвернулся.
Мы молча смотрели на влажное овальное пятно на песке. Потом один за другим вслед за унтер-офицером Виденхёфтом и Петером Хофом отстегнули свои фляги и последовали примеру командира. Оставшиеся километры прошли мужественно.
Да, он был таким, наш лейтенант!
В раскаленном воздухе — ни ветерка. По выжженной солнцем земле впереди нас двигались тягачи первого и второго артиллерийских расчетов. Они оставляли после себя темно-коричневое облако пыли. Пыль оседала на наш тягач, на гимнастерки и снаряжение, садилась на лицо и руки.
Руди Эрмиш сидел напротив меня. Он был похож на какое-то чудовище: покрытая толстым слоем пыли гимнастерка, темно-коричневое лицо. Только красные губы да белки глаз говорили о том, что передо мной сидит живой человек.
Вдруг впереди подали сигнал: «Танки справа!» Занятия начались.
Тягачи с гаубицами свернули влево и остановились у кустарника. Мы тотчас же спрыгнули, отцепили гаубицу, раздвинули станины и сгрузили ящики с боеприпасами.
«Готов!» — доложил маленьким сигнальным флажком унтер-офицер Виденхёфт. Наша гаубица была готова к открытию огня.
— Расчет третьего орудия поработал хорошо, — донесся до нас голос Бранского. — Он показал лучшее время! — И лейтенант назвал секунды, которые нам понадобились, чтобы привести гаубицу в боевое положение.
— Третьему расчету за отличное выполнение нормативов пятнадцать минут перерыва!
— Ну, Руди, — обратился Шлавинский к Эрмишу, — мы заслужили отдых.
— Да, — ответил Руди Эрмиш.
Мы бросились на траву и стали смотреть, как тренируются другие расчеты.
— Смотреть хорошо, — заметил Шлавинский. — Я бы мог целый день вот так лежать и смотреть.
— Хорошо, когда работа спорится, — проговорил маленький Дач. Он, казалось, совсем не устал.
— Если мы будем полагаться друг на друга, она у нас всегда будет спориться, — добавил Пауль Кольбе.
В разговор вмешался командир орудия унтер-офицер Виденхёфт.
— После перерыва будет труднее: начнем отрабатывать взаимозаменяемость номеров расчета. — И он объяснил, как мы должны действовать в случае выхода из строя одного из артиллеристов.
— Справимся, — заверил Дач.
Остальные в знак одобрения кивнули.
Только я продолжал лежать на спине и смотреть на синее небо.
Надежды маленького Дача не сбылись. Мы не справились с заданием, потому что в нашем расчете двое не терпели друг друга: Руди Эрмиш и я.
Паулю Кольбе пришлось уступить свое место мне, я встал у левой станины рядом с Руди Эрмишем. Когда мы оба подняли станины на плечи, чтобы выкатить орудие на несколько метров вперед, тяжелый груз вдавился мне в плечо. Перед глазами у меня поплыли красные круги, а гул в голове усилился. Вдруг Эрмиш закричал на меня:
— Послушай держи как следует! Ты думаешь, я один потащу весь груз?
Я напряг все свои силы.
— Нет, вы только посмотрите! — Эрмиш с трудом перевел дыхание. — Уводить чужих девушек на танцплощадке он умеет! А здесь сачкует!
— Прекратить разговоры, — приказал Виденхёфт.
Кряхтя, метр за метром тащили мы по песку гаубицу. Справа и слева от меня, согнувшись, подталкивали колеса Дач и Шлавинский. Я видел их загорелые потные шеи, выцветшие гимнастерки, стоптанные сапоги, а станина тем временем все больше соскальзывала с моих плеч. Я успел заметить, как Виденхёфт подскочил ко мне, но уже было поздно! Даже Эрмиш, сильный, как медведь, не смог выдержать удвоившейся нагрузки. Он быстро отскочил в сторону, чтобы не попасть под удар станин. И все же Руди задело по лодыжке лафетом.
— А все из-за этого бабника! — прорычал он и потер ушибленную ногу. — Проклятый жестянщик!
— Не все такие сильные, как ты! — крикнул я.
— Тогда нечего было рисоваться вчера!
— И не собирался! Старый склочник!..
Тут началась словесная перепалка.
— Трепач! — крикнул Эрмиш.
— Крикун! — ответил я.
У Виденхёфта заходили скулы, Дач с удивлением уставился на нас, Пауль Кольбе сделал несколько судорожных движений, а Шлавинский злорадно ухмылялся.
Когда мы накричались до хрипоты, позади нас раздался голос Бранского:
— Товарищ унтер-офицер Виденхёфт! Вы показали отличное время, но у вас в расчете плохой коллектив. Этого я не потерплю!