— Да, да.
— Капитан Кёрнер и в известной степени лейтенант Бранский все же настаивали на том, чтобы не спешить с наказанием…
— Ну и что? — перебил я его.
— Вот тебе «ну и что»! Завтра состоится собрание членов Союза молодежи. Повестка дня — о ходе соревнования в нашей батарее. Доклад делает лейтенант Бранский, поскольку капитана Кернера вызвали в министерство. А ты ведь знаешь, что капитан, пожалуй, единственный человек в батарее, который мог бы поддержать тебя. Теперь-то ты понимаешь, чем все это пахнет?
Однако я очень быстро забыл слова Петера. Скорее всего, я несерьезно отнесся к ним, так как голова моя была занята совсем другими мыслями.
К моему несчастью, случилось так, что я опоздал на это собрание. Когда я вошел в зал клуба и стал пробираться между рядами, отыскивая свободное место, лейтенант Бранский уже заканчивал свой доклад. Взгляды собравшихся пронизывали меня насквозь. А кто-то не выдержал и громко сказал:
— Мы старались, а этот разгильдяй все испортил!
Я плюхнулся на свободное место в первом ряду и стал разглядывать носки своих сапог.
Петер Хоф открыл прения. Первым выступал высокий рыжий ефрейтор, наводчик первого орудия.
— Я был уверен, — начал он, — что наша батарея выйдет на первое место: мы столько тренировались… А вот из-за этого разгильдяя, — и он показал на меня, — которому чем-то уши заложило, все пошло насмарку! Просто зло берет!
— Товарищ, давайте выступать по существу, — перебил ефрейтора Петер. — И прежде всего не допускайте никаких оскорблений.
— Если бы это зависело от меня, — продолжал ефрейтор, — то я этого Беренмейера как следует проучил бы!
— А как бы ты его проучил? — спросил ефрейтора Петер Хоф.
— Как?.. — Ефрейтор немного помедлил и, сделав непонятный жест рукой, добавил: — Наказал бы.
Зал оживился.
— Конечно, наказать его! — послышались голоса.
— Это почему же наказать?
— Наказать, и все!
Петер с полминуты призывал собравшихся к спокойствию. А когда шум смолк, он предложил:
— Может быть, мы послушаем товарища Беренмейера?
Все согласились с председателем собрания.
— Да-да, пусть сам скажет! — послышалось со всех сторон.
Петер Хоф обратился ко мне:
— Ну, Фред, товарищи хотят послушать тебя.
Теперь все зависело от меня самого, от моего поведения, от моих слов. Я быстро поднялся со своего места и уставился на большое синее знамя с эмблемой Союза молодежи, которое висело на сцене, а сам в этот момент подумал: «Если я сейчас не посмотрю в глаза членам президиума, они сочтут мое поведение высокомерным». Сердце сжалось от страха. Хотелось одного — чтобы собрание поскорее кончилось.
— Ну, Фред! — подбодрил меня Петер.
Я покачал головой.
— Фред, ты должен что-то сказать.
— Мне нечего говорить.
В зале воцарилась мертвая тишина.
Через какое-то время раздался голос Петера:
— Фред, подумай, где ты находишься. Ты не имеешь права вести себя так на собрании.
— Мне нечего говорить! — закричал я.
После этого один за другим стали выступать солдаты. Они говорили о моем недостойном поведении, но я не слушал их.
Слова попросил толстощекий солдат, которого каждый вечер можно было застать в пустом классе, где он готовился к экзаменам для поступления на философский факультет после демобилизации. Этого солдата в нашей батарее прозвали Логической точкой зрения, так как он без конца повторял эти три слова. Председатель собрания дал ему слово, и «философ» начал разглагольствовать о том, как плохо пришлось бы нашей батарее, если бы подобное случилось в настоящем бою.
— Товарищи, посмотрим на этот случай с логической точки зрения, — продолжал наш «философ». — В боевой обстановке мы подверглись бы огромному физическому и психическому воздействию со стороны противника!
После «философа» слово взял невысокий черноволосый разведчик из взвода управления, наверняка берлинец, так как говорил он очень живо и интересно. Во время стрельб он находился на НП и видел собственными глазами, как стреляла наша батарея. Конкретного предложения, как следует поступить со мной, он не внес.
Наконец очередь дошла до унтер-офицера Виденхёфта.
— Я знаю Беренмейера лучше, чем все вы, и потому имею право строже судить его, — начал он свое выступление. Затем он рассказал, сколько беспокойства доставил я ему в последние месяцы своим поведением.
— Товарищи, вы помните, — продолжал унтер-офицер, — как вел себя рядовой Беренмейер во время ночного марша. Он отстал от своего расчета! Все это, вместе взятое, привело меня к мысли, что на Беренмейера нельзя положиться. Последние стрельбы батареи — прямое тому доказательство.