Я вышел и осторожно закрыл за собой дверь.
29
Больше чем полдня я провел в поезде. Это была очень тяжелая поездка: народу ехало тьма. Первые несколько часов мне пришлось простоять в коридоре. Держался я за багажную сетку, и каждый раз, когда паровоз делал рывок, невольно задевал соседа слева, низенького толстенького мужчину, носу которого угрожал мой локоть. Мужчина со злостью косился на меня, но что я мог поделать.
Наконец освободилось место сбоку, и я сел. Но мое блаженство продолжалось не больше трех минут: пришлось уступить место полной женщине, которая неожиданно появилась передо мной. Я пересел на другой поезд и расположился у окошка в почти пустом вагоне, который то и дело подбрасывало. В предрассветных сумерках уже можно было видеть стройные сосны, бегущие навстречу поезду. Потом понеслись поля, луга и деревушки. Несколько километров параллельно железнодорожному полотну проходило шоссе, по которому одиноко бежала легковая машина. Проехали мимо переезда с опущенным шлагбаумом. Перед ним стоял трактор с прицепом, доверху нагруженным картофелем. Сбоку — несколько крестьянок с велосипедами и стайка детишек с ранцами.
Я подъезжал к родному городу. Сначала в окне замелькали коттеджи, окруженные фруктовыми деревьями, потом двух, трехэтажные дома пригорода, между которыми возвышались корпуса недостроенных зданий.
Поезд шел к повороту. Я открыл окно и высунулся наружу. Свежий ветер бил в лицо, трепал волосы. Показались фабричные, большие и маленькие, трубы, вздымавшиеся к небу. Это был мой родной город.
Вскоре вокзал с его шумом, толчеей, скрипом багажных тележек и хрипением громкоговорителей остался позади. Я поздоровался со старыми облысевшими платанами, окружавшими привокзальную площадь, магазинчиком и цветочным киоском, как старой знакомой, поклонился гостинице. Но странно, все это показалось мне каким-то маленьким и одиноким.
Я сразу же узнал двух дворников с красно-белыми повязками на рукавах и полицейского, стоявшего на перекрестке.
Одним словом, я был дома!
А вот кафе-молочная, где мы с Анжелой не раз потягивали ананасный сок и слушали музыку. Интересно, цела еще пластинка, в которой поется о женихе, сохранившем верность своей невесте?..
По этим самым улицам, которые на этот раз показались мне какими-то узенькими, мы бродили не раз. Проходили через этот старенький мост, под которым лениво течет грязный поток сточной воды из нашего завода. Частенько мы спускались по ступенькам, а их было целых пять, вот в это кафе, и я, чтобы заказать два бокала вина, разумеется самого дешевого, собирал всю мелочь из своих карманов. А вот и кинотеатр! Как часто мы бывали здесь! Иногда сидели на самом последнем ряду, захваченные переживаниями маленького Сережи или потрясенные суровой исповедью Андрея Соколова из «Судьбы человека»…
А вот и знакомая дверь со старомодным звонком. Разумеется, и на этот раз она открылась с трудом, а под ногами, как и прежде, заскрипели (каким милым показался мне этот знакомый до боли скрип!) три ступеньки. А вот и цветное стекло с трещиной в окне коридора, которое никак не могут сменить! Это я разбил его из рогатки. Было это давно-давно… Как тогда ругалась Анна! А когда меня начал отчитывать хозяин дома, Анна заступилась за меня. Я должен был вставить стекло за свои деньги, которые мне давали на мелкие расходы, но моих капиталов не хватило на стекло, тем более цветное. Тогда оно было в цене.
Я позвонил. Послышались шаркающие шаги. Дверь приоткрылась — и в узкую щель я увидел полоску нашего коридора и маленькую старушку с серебряными волосами в утреннем халате, которая с удивлением смотрела на меня через очки.
Вдруг глаза ее ожили, засветились радостью. Мама распахнула дверь и крикнула:
— Альфред!
Я вошел в комнату.
— Мама, ты, наверное, работала в ночную смену? Извини меня, пожалуйста, что я так рано разбудил тебя.
Но она не слушала меня.
— Как ты вырос! И повзрослел! Ты так хорошо выглядишь! И загорел. Если бы тебя сейчас мог увидеть отец! Ты уже настоящий мужчина!
Я положил свои пожитки на пол, снял френч и пошел на кухню умываться.
— Ты, наверное, голоден? Что тебе приготовить?
— Не беспокойся, мама. Я сам себе что-нибудь приготовлю.
— Странно. Ничего подобного от тебя раньше не слышала.
Я улыбнулся:
— В армии мы все делаем сами, мама.
Но она и слышать не хотела. Пришлось попросить зажарить пару яиц и картошки.
— Ты же знаешь, мама, это мое самое любимое блюдо.
Через несколько минут я уже сидел за нашим стареньким обеденным столом и опустошал стоявшую передо мной тарелку. Подняв глаза, увидел на столе бутылку белого вина и два стакана.