– Так спаси нас всех! – обрадовался Арсеньев. – И меня, и театр, и себя!
– Нет! – так же мягко улыбнулся Кононыхин. – По нормативному акту комиссариата увольнять работника своего театра можешь только ты! Потому что ты отвечаешь как за его принятие на работу, так и за его увольнение! – И начальник управления показал Арсеньеву заранее подготовленную к этому разговору бумагу. – Ну, естественно, с согласия партийной и комсомольской организации… – Начальник замолчал. – Лактионова комсомолка? – спросил он и сам себе ответил: – Конечно, комсомолка! Кто у вас секретарь комсомольской организации?
– Мерзавцы мы! – тоскливо подытожил все понявший Арсеньев.
– Нет! – твердо и убежденно ответил ему начальник. – Большевики!
Глава 2
О том, что счастье, на удивление, достижимо
В Театре имени Ленинского комсомола, бывшем Театре рабочей молодежи, шло комсомольское собрание.
– Товарищи! На комсомольском собрании Театра имени Ленинского комсомола присутствуют тридцать шесть человек, двое отсутствуют… по уважительной причине… больны. Есть предложение начать собрание. Кто за? – Секретарь комитета комсомола театра, лысеющий парень с озабоченными глазами, посмотрел в зрительный зал, где на первых рядах расположились комсомольцы театра. Все согласно подняли руки. – В президиум собрания предлагаю избрать следующих товарищей, – читал секретарь по бумаге. – Секретаря городского комитета ВЛКСМ товарища Панкова.
Панков, широкоплечий парень с квадратным рабочим лицом, очень хмурый и очень значительный, уже сидел в президиуме – на сцене, за длинным столом, покрытым красным сукном.
– Секретаря партийного комитета театра товарища Седельникова, народного артиста республики… – продолжил представление секретарь.
Седельников, удивительно похожий на последнего премьер-министра России Александра Федоровича Керенского, игравший в театре в основном недобитых буржуев и фашистов, по старой артистической привычке встал и поклонился, что было встречено недоуменным взглядом секретаря горкома.
– Чего это вы кланяетесь, товарищ Седельников? – негромко спросил он. – Здесь собрание комсомольское. А не спектакль.
– Извините, – пробормотал Седельников.
– И член комитета комсомола театра товарищ Сазонтьева, актриса нашего театра, – закончил представление президиума комсомольский вожак театра.
Сазонтьева, красная от возбуждения и ответственности, сидела, не поднимая глаз.
– Секретарь собрания и стенографистка товарищ Полагаева, – сообщил секретарь.
Сбоку от стола президиума был приставлен маленький столик, за которым пожилая женщина в очках с невероятной скоростью записывала все сказанное на собрании.
– На повестке дня один вопрос! Персональное дело комсомолки Лактионовой.
– Формулировка? – выкрикнули из зала.
– Формулировка – связь с врагом народа Косыревым, бывшим генеральным секретарем Центрального комитета ВЛКСМ, – пояснил секретарь. – Лактионова, выйди на сцену, – потребовал секретарь.
Галина, сидевшая в самом краю ряда, отдельно от всех, встала и в совершеннейшей тишине, под стук своих каблуков, взошла на сцену. Секретарь комитета комсомола театра повернулся к секретарю горкома. Горкомовский начальник хмуро осмотрел Галину и потребовал:
– Лактионова, расскажи о своем отце.
– Я не могу о нем ничего рассказать. Я его не знаю. Он ушел от нас с мамой, когда мне и года не было, – ответила Галина.
– Он осужден, – уточнил секретарь горкома, с удовольствием заглядывая в свои бумаги.
– За растрату, – быстро ответила Галина.
– Вот как! Про отца ничего не знает, а за что осудили – знает! – удивился секретарь.
– Мне мама сказала. И потом, когда я вступала в комсомол, я от отца отказалась, – ответила Галина.
Секретарь замолчал, изучая свои бумаги. Секретарь комитета комсомола театра осторожно напомнил ему:
– Товарищ Панков?..
– Задавайте вопросы… – не отрываясь от бумаг, разрешил секретарь горкома, – я позже.
– Вопросы, товарищи! – воззвал к собранию секретарь.
Зал молчал.
– Лактионова! – заговорила вдруг Сазонтьева высоким, срывающимся голосом. – Расскажи нам, Лактионова, о своей развратной связи с комсомольцем Русаковым!