— И что ты сказала Элене, бабушка?
— Уф! Ничего. Глупости. Грубости, у меня случилась истерика, настоящая истерика. Моя помощница слышала этот разговор, она не могла поверить… «Ты не можешь простить нас?» — спросила сестра в конце концов. А я ответила, что нет, никогда, никогда в жизни, даже через сотни лет я бы не простила. «Я умру, проклиная вас обоих, — сказала я тогда, — тебя я проклинаю сейчас, слушай меня внимательно, будь ты проклята, Элена Маркес, своими родителями и потомками, они проклянут тебя, когда ты родишь их, смерть на твоей совести…» Она заплакала, а я послала ее к черту. — Бабушка скорчила страшную рожу, как маленький ребенок, но продолжила свою гневную речь. — Я всегда легко плакала, а из Элениты слезу было не выжать, знаешь? Нежная, беленькая, а тут вдруг — хлоп! Она испугалась, всегда одно и то же.
— Почему ты не рассказываешь об этом?
— О чем?
— О том, что произошло на самом деле. Ты историк, знаешь многих профессоров, разве нет? Тех, которые вместе с тобой писали книгу, если они были коммунистами в 1965 году. И познакомься с политиками, журналистами, людьми с похожими проблемами. Расскажи обо всем, бабушка, расскажи им. Есть много историков, которые занимаются войной. Пошли письмо в газету, они его опубликуют, уверена, они напишут правду. Пусть увидят фотографии, никто не будет аплодировать им, государство отнимет у них пенсию. Пусть возвращаются во Францию, бабушка. Пусть они возвращаются во Францию или в ад. Люди плюнут им в лицо, никто не поздоровается с ними. Они даже не франкисты, они не больше, чем мешки с дерьмом, они убили твоего мужа. Ты уничтожишь их живыми, бабушка, живыми, навсегда, теперь ты сможешь сделать это…
Бабушка с недоумением на меня посмотрела, как будто не узнавала, как будто с большим трудом понимала перемену, произошедшую во мне. Я наклонилась к ней и стала говорить громче, при этом стучала кулаками по столу и покраснела. Бабушка смотрела на меня так, как будто я говорила о чем-то постыдном.
— И для чего это делать? Теперь, когда прошло столько времени…
— А для чего тогда жить? Чтобы отомстить за моего дедушку!
Бабушка медленно покачала головой, словно от усталости. Казалось, она вот-вот умрет от потери сил. Когда она начала говорить, ее голос изменился, стал холодным, механическим, как будто монета падала по водосточному желобу ее памяти.
— Это тебе никогда не поможет, Малена, потому что это не выход, эта страна прогнила, так говорил Хайме, они и так прокляты после того, что сделали, поэтому месть тут не требуется. Я расскажу тебе, как умер твой дед… Франко уже был здесь, все об этом знали. Моя сестра сказала мне об этом, зима еще не закончилась и война тоже. Утром, когда я проснулась, Хайме не было в постели. Все судьи были арестованы, никто не работал, я очень испугалась, не знаю почему. Я поднялась, быстро оделась и натолкнулась на Маргариту — эта девушка была со мной, когда я пыталась сделать аборт. Она плакала в кресле в гостиной. Твой дедушка разбудил ее, когда звонил своему другу на рассвете. Маргарита слышала разговор, но отрывками, поэтому толком не могла пересказать, ей было очень страшно, бедняжке… Хайме сказал, что ни один сукин сын не перейдет через стену. Я знала, что он умер как герой, как настоящий мужчина. Так и должно было произойти. Он пошел на улицу Клинико, слышишь? Когда все в панике побежали, он добежал до траншеи, схватил ружье и начал стрелять. Я полагаю, что он стрелял минут пять, а потом его убили. Так умер твой дедушка. Борец за разум и за свободу. Как все герои войны. Можешь гордиться.