Похороны моей бабушки не показывали по телевидению. Зимним холодным солнечным утром небольшая процессия из пяти машин проследовала на гражданское кладбище, где мы похоронили бабушку между деревьями и унылыми надгробиями без крестов и ангелов, словно это был просто мраморный сад. Не было церемоний, бросания земли и цветов на крышку гроба. У края могилы стояли бабушкины дети и внуки, еще были два бородатых историка средних лет, директор института, в котором она преподавала, трое или четверо бывших учеников, один из двух мужей тети Соль, с которым она жила, пока не вышла замуж за третьего, и старая женщина, которая приехала на автобусе. Она одна была одета в черное и все время крестилась. Отец узнал ее и сказал мне, что это Маргарита, старая служанка бабушки.
Элена не пришла на похороны и не позвонила, не прислала письма, хотя точно должна была навестить перед смертью могилу своей сестры, ведь рядом были похоронены их родители. Элена пережила бабушку на десять лет. Если она была на могиле Соледад, то могла прочитать простую эпитафию: «Здесь покоятся Хайме Монтеро (1900–1939) и Соледад Маркес (1909–1980)». Эта ложь была идеей моего отца. Тетя Соль добавила ниже последнюю строку любовного сонета Кеведо.
Часть третья
Черная с белым, без единого цветного пятна, материнская спальня, черное с белым окно: снег и прутья тех деревец, черная с белым картина «Дуэль», где на белизне снега совершается черное дело: вечное черное дело убийства поэта — чернью. Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили. <…> и все они отлично готовили ребенка к предназначенному ему страшному веку.
На фотографиях я красивая, действительно красивая, такая красивая, что сама в это не верю, когда рассматриваю снимки. Я всегда была очень фотогеничной… Помню, в день свадьбы чувствовала себя отвратительно. Именно поэтому лицо нельзя назвать отражением души, просто я всегда хорошо получалась. Теперь мне трудно сказать, какие дерзкие, странные, навязчивые идеи прятались в украшенной цветами головке этой юной веселой девушки на снимке. В тот день фотографы хотели запечатлеть ее, то есть меня, с лучшей стороны. Я прекрасно все помню.
Итак, я вышла из церкви и ослепла от внезапной фотовспышки. Потом услышала радостные возгласы, а над моей головой разразилась настоящая буря — небо побелело от падающего риса. И тут я себе сказала: «Дорогуша, тебя обгадили. Ночь перед свадьбой прошла в мыслях о Фернандо. Еще неделю назад я послала в редакцию «Hamburger Rundshau» сообщение на испанском языке следующего содержания: «Я выхожу замуж, а мне не хочется. Позвони мне. Номер телефона прежний. Малена». Я знала, что он не позвонит, знала, что не придет, знала, что никогда его больше не увижу, но убедила себя, что ему надо сообщить о свадьбе. Шанс увидеться был не просто минимальным — он был нулевым. Я тысячу раз пыталась написать Фернандо, но так и не решилась за эти семь лет…
Свадьба. Сантьяго постоянно был рядом. Он был хорош во всех ракурсах: анфас и в профиль, неожиданно пойманный фотографом или специально усаженный в какую-нибудь позу. В этом нет ничего удивительного, ведь Сантьяго был очень интересным мужчиной. Он был так же красив, как мой отец, даже красивее, хотя время впоследствии обошлось с ним скорее жестоко, чем милосердно. Когда я выходила замуж, отцу исполнилось пятьдесят, а кузина Маку уже вышла замуж, но не за Педро, а за единственного сына скотовода из Саламанки. Их брак восприняли прекрасно, в особенности женская половина семьи жениха. Рейна, которая всегда старалась вмешаться в мои дела, суетилась и создавала беспорядок, обращая все себе на пользу. Приглашенные на свадьбу гости медленно переходили от столика к столику, пытаясь найти карточку со своими именами, эти карточки были разложены рядом с бокалами. Рейна не помогала им, напротив, она использовала каждую секунду, чтобы оттеснить меня в угол и упрекнуть, что она ничего не успевает.