Когда мы подъехали к одному из больших фонарей, которые освещали искусственный пруд, Агустин попросил меня остановиться и припарковаться здесь. Мы вышли из машины вместе на пронизывающий холод. Он сказал мне улыбаясь: «Посмотри на них. Много лет, как я нашел это место. Когда замерзает вода, ничего не остается внутри пруда», и вдруг я поняла, о чем он говорит, внимательно посмотрела, и увидела их, все утки были в воде. Волна огромного возбуждения накрыла меня с головой, по коже побежали мурашки, а волосы на голове зашевелись, как перья этих бедных окоченевших уток. Я заплакала так же сильно, как плакал Холден Колфилд, хотя он был совсем на меня не похож, его предназначение вовсе не состояло в том, чтобы рожать детей. «Эта книга, которая очаровала тебя много лет назад. Ты помнишь? Эта книга, о которой ты сказала, что никогда не читала ничего лучше. Ты еще подумала, что это написала женщина, потому что на книге не было портрета автора». Рейна мне сказала эти слова несколько дней спустя после того, как Химена заявила, что название ничего не обозначает, нет никакого ловца, никакого поля ржи, это только название, которое дают игроку в бейсбол, занимающего определенную позицию в игре. «Понимаешь? Теперь я это знаю, я очень рада, что не читала это. Химена говорит, что нельзя поверить, что тебе нравится такое, еще меньше, что тебе нравится главный герой. Ведь это написано мужчиной, она говорит, это очевидно, что не нужно читать больше, чем пару строк, чтобы понять это…» Рейна не читала романов, нет, только более серьезные книги, работы по антропологии, социологии, философии, психоанализу, книги, написанные женщинами и редактированные женщинами, чтобы быть книгами для женщин. Если бы Холден Колфилд носил имя Маргарет, в таком случае она прочитала бы эту книгу, но его звали Холден…
А я спрашивала себя, что делают утки в центральном парке во время зимних вечеров и ночей, когда вода замерзает, как скользкий каток, превращаясь в смертельную ловушку. Агустин хотел посвятить меня в свою тайну, он показал мне, что утки выбираются из воды, когда она замерзает, и тут я сжала его руку с чувством благодарности, которая по отношению к нему продлится всю мою жизнь. Если бы он сказал, что утки мучаются из-за того, что их лапки вмерзают в лед, если бы он показал мне пару трупов, если бы положил их мне на руки, я бы этого не пережила. А тут я могла поблагодарить его, мне тогда не было и двадцати лет, я не была влюблена в него, мне было бы трудно объяснить его поведение. Я бы не могла влюбиться в юношу, бросившего автомобиль, чтобы пробежать по полю без рубашки… Мне казалось, что этим героем был мой дед и никто другой. Дед выбрал смерть, набросившись на своих убийц как яростный бык. Он был моим дедом. Я выбрала его своим героем, в его душе было нечто большее, чем счастливый инстинкт выживания у уток, помогающий им сохранить жизнь в самые холодные зимы.
Мысль о том, что мама обязательно отвергла бы Фернандо, презрительно обозвав его «чуло», мне очень мешала, потому что я была уверена в том, что она должна видеть в нем только хорошие стороны. Фернандо шел по сложному пути, его поведение подчинялось устаревшей, дефективной, непонятной модели. Это была та же тропа, по которой прошла я, как женщина, которая хотя и не была дурой, но все же немного смахивала на идиотку, всю жизнь наивную; я ходила из дома в кино, из кино домой. И все же я не хотела быть похожей на женщину, которой нужно каждый вечер краситься и одеваться элегантно, только чтобы понравится своему мужу, когда он вернется с работы. Мама советовалась с отцом по поводу самого пустякового расхода, хотя она была богаче, чем он, она жила только для нас, вокруг нас, с нами, в нас, чтобы иметь право шантажировать нас своим постоянным самопожертвованием каждый день. Все это казалось мне жутким, смешным, невообразимым, но я приняла такой порядок вещей, и это решение устраивало меня до этой ночи, когда я ворочалась в кровати не в силах заснуть — ужасная бессонница заставляла думать о том, на что прежде я никогда не обращала внимания.