Я готова были признать, что риск разоблачения у гинеколога для нас обеих был минимальным, потому что с моей сестрой случилось нечто гораздо более страшное, чем со мной, хотя и я подвергалась риску. В конце концов, я смогла бы перенести оскорбления и первое, что сделала на следующий день, — решила утором поговорить с отцом в машине.
— Что? Нет, нет, нет! Я не хочу, чтобы ты обсуждала со мной ваши женские проблемы, — оборвал он, — меня от этого страшно тошнит.
Впрочем, отцу все же удалось убедить маму побыстрее отвести нас к врачу, несмотря на невозмутимо-спокойный тон его голоса. Казалось, я была тут не при чем, мне удалось поговорить с отцом до того, как разразился скандал. Рейна только несколько дней наслаждалась, смачно описывая мне свои страдания. Она занималась этим с фантастическим энтузиазмом, делая большие глаза, чтобы подчеркнуть свой страх, прежде чем объявить, что она никогда не чувствовала себя хуже. Она начинала грубить мне, если я пыталась задавать вопросы, чтобы выяснить причину ее болей. У меня сложилось впечатление, что Рейна боится, но она успокоилась, поняв, что мои вопросы и замечания предназначены только для того, чтобы ей помочь. Потом она спросила, что означает гайка на моем пальце.
— Это только твое воображение, Малена, — мягко сказала мне Рейна, склонив ко мне голову. — Ты продолжаешь беспокоиться о моем здоровье, как в детстве, как будто ты виновата в том, что со мной происходит. Но ничего не поделаешь, я всегда останусь намного ниже тебя ростом, от этого нет лекарства, и еще не нужно, чтобы ты делала мне одолжение. Ты не простужаешься зимой, а я болею до середины мая! Ты намного сильнее меня, так оно и есть на самом деле, но никто в этом не виноват.
Ее слова выбили меня из колеи, Рейна, этот хрупкий манипулятор человеческими душами, обняла меня, такая Рейна нравилась мне меньше. Я с подозрением относилась к ее мистической и непостоянной болезни, которую лишь я одна и признавала, и с пристрастием наблюдала за сестрой, но той самой ночью, перед рассветом, меня разбудил стон. Когда я включила свет, то увидела, что у Рейны дрожат веки, от боли она закусила нижнюю губу, еле сдерживаясь от крика. Правую руку, сжатую в кулак, она прижимала к животу.
— Я согласна, Малена, — пробормотала она, когда кризис миновал. — Я пойду к врачу. Только с одним условием.
— С каким?
— Что ты пойдешь со мной.
— Конечно, пойду! — сказала я с улыбкой, сдерживая слезы, — какая глупость!
Через пару дней мама наконец условилась о приеме у доктора Перейры, который, будучи всю жизнь ее гинекологом, помог появиться на свет нам с Рейной. Этот визит не сулил мне ничего хорошего, мне предстояло пережить несколько черных дней.
— Но почему ты хочешь, чтобы и меня тоже осмотрели? — протестовала я. — Ведь у меня ничего не болит!
— Я знаю, но я очень боюсь…
— Не будь дурой, Рейна, ради Бога. Это всего лишь врач.
— Да, дорогая, но с тобой все по-другому. Ты не стесняешься, а я сразу же краснею как рак от любой мелочи. Послушай, я очень боюсь, мне кажется, что должно произойти что-то ужасное, не знаю… Мне вовсе не нравится мысль о том, что какой-то дядя будет меня трогать, пока вы с мамой будете спокойно ждать. Вот если ты пойдешь первой и я увижу, что он тебе не сделал ничего дурного, что с тобой ничего не случилось, тогда… Тогда я стану переживать меньше, успокоюсь. Если ты не пойдешь, тогда и я никуда не пойду, клянусь тебе, Малена.
Я сдалась на ее уговоры, положившись на судьбу, и не только из-за того, что мне сказала Рейна, более стеснительная и более мнительная, чем я. Все ее слова были правдой, она действительно боялась, с этим трудно было поспорить, но я боялась сильнее, гораздо сильнее, чем она. Я была уверена, что должно произойти нечто жуткое, поэтому всю дорогу не переставала думать о себе. Мы прошли по огромному коридору многоэтажного дома по улице Веласкес на прием к человеку, от которого сейчас зависела моя жизнь.
Доктор Перейра был маленького роста, примерно полтора метра. У него были желтые зубы, три или четыре бородавки на лысине и отталкивающего вида усики, которые, казалось, были тщательно прорисованы фломастером. Он не походил на врача, потому что при встрече с нами на нем не было белого халата поверх жилетки и большого твидового пиджака. На первый взгляд, когда я увидела его, только переступив порог кабинета, ему можно было дать сто лет, плюс-минус двадцать. Но я, тем не менее, стойко выстояла против напора его шуток, на которые отвечала улыбкой. Он хлопал в ладошки и приговаривал: «Какое легкомыслие! Но ты же сделана женщиной!» Я подумала, что эта скотина будет лечить мою сестру, когда, разрушив все планы Рейны, он заявил, что сначала хочет осмотреть больную. Он снова появился из-за белой ширмы примерно через полчаса и объявил, что все в порядке, так что мне сразу полегчало.