— Почему ты ему солгала?
Дедушка, пока еще живой, спал в своей постели. Со мной говорила его сиделка, о существовании которой я совсем позабыла.
— Почему ты ему солгала? — повторила она, но, не услышав ответа, продолжала говорить. — Ты выдала себя за его дочь, а ты его внучка. Разве не так? Томас мне сказал, что ты здесь и обязательно зайдешь проведать деда.
Я смотрела на нее и видела перед собой обычную женщину с простым лицом и обыкновенной фигурой — таких на свете десятки, тысячи, миллионы… Счастливое детство, скромный дом, полный веселых детей, нежная и любящая мать, работящий и ответственный отец, тонкие морщины и чистая речь. Я не ответила.
— Нельзя врать больным… — подытожила она и оставила меня в покое.
«Идите в задницу», — подумала я. «Идите в задницу» — вот что надо было сказать, но я не сделала этого. Я никогда не отваживалась говорить подобные слова. У меня не было привычки вести себя как сеньорита, так что образование, которое мне дали, оказалось сейчас без надобности.
Я пришла к выводу, что Томас был прав. Я должна была согласиться с ним, потому что мое душевное выздоровление удивительным образом совпало с чудесным исцелением Рейны. Ее болезнь, не обнаруженная по результатам более чем дюжины анализов, была забыта, на нее был повешен ярлык психосоматического недомогания, а все бумаги отправили в толстую папку, к которой больше никто никогда не обращался, потому что моя сестра навсегда избавилась от былых мучений. Мама ничего не заметила, и, верная себе, предпочитала ходить по дому как несчастное приведение. С выражением усталости на лице она проходила мимо и, не указывая прямо на меня, начинала говорить подчеркнуто вежливо, словно я была незнакомым человеком. Но меня это абсолютно не заботило. Отец жутко на меня злился, его реакция меня напугала гораздо больше, чем я могла представить.
— Я не мог себе представить, дочь моя, — закричал он, войдя в переднюю дома на Мартинес Кампос, — я не мог себе представить, что ты окажешься такой дурой, черт возьми. Я бы никогда не поверил в то, что ты такая глупая.
Паулина почти бегом бросилась на кухню. Но она вовсе не собиралась оставаться в неведении относительно новостей, связанных с нашей семьей. Я была абсолютно спокойна и стояла у дверей в передней, пытаясь вставить хоть бы слово в его тираду.
— Что? Теперь ты молчишь. Не так ли? А помнишь, как ты убеждала меня, что Рейна не сегодня-завтра умрет.
— Но папа, — ответила я наконец — я думала…
— Что ты можешь думать? Что птицы летают? Ты ни о чем не думала, черт возьми, Малена. Ты не знаешь, какую ночь мне устроила твоя мать, ты единственная не даешь мне жить спокойно, черт побери… Я сыт по горло женщинами, поймите же, наконец. Сыт по горло! — тут он повернулся к Томасу, который молча наблюдал эту сцену с чашкой в руке, пока не решил рассмеяться над последними словами моего отца. — А тебе не стоило бы смеяться, — продолжил отец свои причитания. — Каждый раз, как я тебя вижу, перед моими глазами стоит рать пустых бутылок. И всякий раз меня при виде тебя начинает трясти от раздражения и злобы.
Томас рассмеялся еще громче, но в конце концов и он успокоился и теперь просто улыбался. Мне очень хотелось примирить их.
— Рейна была больна, — вставила я.
— Рейна — глупая девица, истеричка, а ты — дура и не говори об этом больше! — снова закричал отец, но теперь его голос звучал не так твердо, как раньше. Потом он подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал: — Собирайся, мы уходим.
— Уже? Вы даже не перекусите? — спросил Томас. В его голосе звучала плохо сыгранная уверенность.
Я хотела было согласиться, потому что думала, что наше пребывание действует на дядю благотворно, как праздник. Но папа не оставил мне выбора.
— Нет, я думаю, нам пора. Но если я увижу, что у твоей сестры такое лицо, как было накануне…
Томас мне больше ничего не сказал, абсолютно ничего я в первый раз оценила его независимость от предрассудков и спросила себя, может, за его живостью прячется большее, чем простое безразличие. Я никогда никого не осуждала и ожидала, что и ко мне отнесутся с пониманием. Когда я вернулась домой, сестра встретила меня очень тепло. Как только я переступила порог, она обняла меня, и мы вместе пошли в нашу комнату. Мы проговорили больше часа, и беседа была очень странной — почти все время солировала Рейна, мне оставалось лишь соглашаться или нет, больше она мне ничего не позволяла делать. Сестра ругала меня за то, что я не смогла избежать ситуации у врача, использовала все свое красноречие, чтобы убедить меня в том, что я была недостаточно ответственной за свои поступки. Раньше я не сомневалась в искренности и невинности Рейны, но теперь, ясно видя красные пятна на ее коже, я поняла, что она лукавит и прежнего доверия между нами больше быть не может. Через некоторое время я перестала улавливать смысл ее слов, в ушах звучал только ее голос, а в мозгу крутилась единственная мысль, какое-то предчувствие. Как-то проснувшись утром, я всем телом ощутила приближающуюся катастрофу. Слова и дела сестры отошли на второй план. Дедушка.