Отца не стало. Утром он еще был, веселый и энергичный. Сказал, что вернется поздно, потому что у Виталия Ивановича какая-то вечеринка. А поздно ночью зазвонил телефон, Алина взяла трубку и спустя несколько секунд обсела на пол. Я подбежал, попытался ее поднять, но она крепко обхватила меня и не дала даже шевельнуться. Я вынужден был сидеть вместе с ней на полу и слушать, как она тихонько, тоненько подвывая, плачет, словно маленькая, потерянная собачка. Ее тело дрожало, а стук сердца гулко отдавался в моей груди. Я сразу понял, что эта хрупкая женщина — единственное и самое дорогое, что у меня теперь осталось в этой жизни.
Потом понеслись дни, наполненные суетой. Алина, пряча глаза, сказала, что папа попал в больницу, сейчас он в реанимации и к нему не пускают. Я не знал, сколько люди могут быть в реанимации и почему туда нельзя. Прошло уже два месяца, а Алина все время куда-то уходила, говорила, что надо искать какие-то дорогие лекарства, что денег не хватает и приходится продавать чужим людям то, чем владел отец. Часто приходил Виталий Иванович, приносил много вкусной еды. Со мной он был бодр и весел, хотя я видел, что на душе у него скверно. Они закрывались с Алиной в комнате и о чем-то бесконечно говорили, спорили. Моя дорогая тетушка стала совсем худенькой и очень бледной, больше похожей на девочку, чем на взрослую женщину.
Спустя пять лет после похорон отца, мне шел в ту пору пятнадцатый год, Алина сказала, что я уже большой мальчик и должен знать правду о том страшном дне, когда мой папа ушел из дому в последний раз. Он не заболел и в реанимацию не попадал. Его арестовали, обвинив в убийстве. На адвокатов ушли все деньги, какие только можно было найти. Уже там, в тюрьме, у него случился обширный инфаркт. Тюремные врачи не смогли ему помочь и папа умер. «Ты не думай, — горячо уверяла меня Алина, — твой папа не убийца. Кто-то подстроил так, чтобы все улики были против него. А он ее любил, очень сильно любил. Как он мог ее убить, скажи? Ты ведь знаешь папу!»
Я сразу понял, что речь шла о той женщине, которая помогла папе вернуться к жизни и которую мы с Алиной с нетерпением ждали, когда же она появится у нас дома. «Он как раз собирался пригласить Тамару к нам, познакомиться. Уверял, что она непременно нам понравится» — печально рассказывала Алина. Я был оглушен, раздавлен этой новостью. Нет, я ни на мгновение не сомневался в папиной невиновности, но жестокость, с которой судьба расправилась с нашей семьей, была для меня необъяснимой, смириться с которой просто невозможно. Я слег с температурой, отказывался есть, пить лекарства. Я не хотел никого видеть, ни с кем разговаривать. Алина переживала сначала, а потом вдруг сказала, что она очень рассчитывала, что в их доме уже вырос мужчина, с которым можно обо всем говорить, на поддержку которого она тоже полагалась. А, оказалось, — усмехнулась она, — что мне придется и дальше все решать самой, обо всем беспокоиться в одиночку. Я словно получил звонкую пощечину, причем справедливую. Уже через день рано утром поднялся с постели, самостоятельно приготовил себе завтрак и ушел в школу, тихонько, чтобы Алина не слышала, притворив за собой дверь.
С того момента я окончательно зачеркнул страницу своего детства со всеми невзгодами. Я с головой окунулся в учебу, понимая, что без хорошего образования ничего не достигнешь, и нам с Алиной придется туго. Моя дорогая тетушка была отличным переводчиком с английского и немецкого. Однако из-за меня она не могла себе позволить работу, связанную с разъездами, и в ту пору мы жили на ее скромные заработки на дому. Когда заказов было много — мы пировали, в летние же месяцы наступало затишье, и было не до жиру. Алине приходилось подрабатывать уборкой в богатых домах, я же таскал ящики с фруктами на оптовом рынке. Это позволяло нам в конце лета выбираться в Крым на пару недель, где мы тупо предавались ничегонеделанью. Было здорово. С тех пор у меня осталось трепетное отношение к югу полуострова. Никакие заморские курорты по сей день не дают мне ощущения полного расслабления и погружения в себя. В те моменты, когда что-то не складывалось, когда я словно терял самого себя, измотанный работой и всевозможными дрязгами, я непременно вырывался в одиночку хотя бы на недельку в Гурзуф или Коктебель. Это давало прилив сил, я получал какой-то особый жизненный заряд, позволяющий мне долгое время быть в ладах с самим собой.