Крелл.
Пошёл последний месяц тропических ливней и, временами, среди плотного слоя облаков стали появляться просветы голубого неба. В них заглядывало солнце.
Однажды, когда такой просвет чуть дольше задержался над Настиным домом, из него на дорожку перед крыльцом почти упал совершенно мокрый орёл - воин. Он тут же превратился в такого же мокрого Крелла, который шагнул на крыльцо и осторожно постучал в дверь.
Открыв дверь, Ани от неожиданности пискнула и попыталась её захлопнуть, но венценосный не позволил. Всё же он постарался не напугать девушку и вежливо сказал:
- прошу меня простить, но не могла бы ты позвать свою хозяйку?
Видя, что венценосный не собирается растерзать её тут же, на месте, она предложила ему присесть на диван в холле: - прошу тебя, баас, посиди чуть-чуть. Миз Настя с детьми, но сейчас я её позову.
У Крелла натуральным образом подкосились ноги, и он осел на диван, впившись взглядом в лестницу на второй этаж. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем появилась Настя. Она замерла на верхней ступеньке, а он бросился к ней с криком:
- Настъя!! - И тут же замер, увидев, как она отшатнулась от него, сухо спросила:
- что тебе нужно, Крелл?
Он вспомнил про гипноз, про то, что он не должен приближаться к ней, что она забыла его, и бессильно уронил руки. Собравшись с духом, поднял на неё глаза:
- Настъя, покажи моих детей, прошу тебя...
Она не удивилась, кивнула головой, приглашая, и повела его в комнату. Он встал на пороге, оглядываясь в недоумении. Узкий, обитый жёлтым бархатом диван, несколько кресел, невысокий столик, на котором стоит большая, закрытая крышкой, корзина, шкаф во всю стену, у окна ещё один столик для рукоделия. Больше ничего.
Он увидел, что Настя с иронией наблюдает за ним. И тогда он задохнулся от догадки, подскочил к корзине и осторожно её открыл. Откинув одеяльце, увидел блеск скорлупы большого яйца и... упал на колени, обхватив корзину руками замер в благоговении.
Настя смотрела на его склонённую голову, с которой в корзину капала вода, и в её душе шевельнулась непрошеная жалость. Вообще - то, она ждала его, знала, что рано или поздно известие о детях достигнет его ушей. Но она твёрдо решила, что и вида не покажет о том, что память вернулась к ней. Кроме того, воспоминания о перенесённом унижении, позоре, внезапном крахе всех надежд, да что там, его предательстве, терзали её сердце. Теперь она с горечью вспоминала, как искренне любила всю его семью и была совершенно уверена в их взаимной симпатии и любви. И Лукаса она также искренне считала добрым и хорошим другом. Тем горше, тем тяжелее был удар. Нет, она пока не готова принять его и простить. Да он и не просит о прощении. Ещё бы! С его-то заносчивостью и гордостью! Она ожесточилась:
- Крелл, с тебя вода капает в корзину!
Он отстранился, потом, нахмурившись, озабоченно пощупал яйца, переворачивая их на другой бочок. Затем поднял голову и посмотрел на нее. Она поразилась, сколько радости, нежности и тревоги было в этих, обычно диких и свирепых глазах:
- Настъя, им жарко! Температура немного выше, чем требуется!
Она пожала плечами, сунула руку под одеяльце. В одном месте пелёнка сдвинулась, и бутылка прижалась к яйцу. Настя сдвинула пелёнку на место, укрыла яйца одеяльцем и прикрыла корзину крышкой. Крелл, молча, наблюдал, не в силах расстаться со своим сокровищем.
Она отметила, как сильно он похудел, осунулся, имел болезненный вид. Настя выпрямилась, неприязненно посмотрела на него:
- Всё? Посмотрел?
Он отошёл от корзины. На полу с него натекла лужа.
- Настъя, не позволишь ли остаться у тебя в доме, пока я не высохну? - Он сконфуженно улыбнулся: - мне не взлететь, я весь вымок.
Они оба посмотрели в окно. Голубые просветы на небе скрылись за тучами. Опять лило сплошной стеной. Она отвернулась:
- пойдём на кухню, там Ани разожгла плиту, можно будет высушить твою одежду - Не дожидаясь ответа, повернулась и вышла из комнаты, слыша, что он идёт следом.
Настя не хотела признаться даже себе, что внутри у неё всё затрепетало, когда она увидела его, в насквозь промокших брюках и рубашке, облепивших сильное гибкое тело. Её собственное живо вспомнило наслаждение от его жарких объятий, нетерпеливых, чуть грубоватых, рук и губ, бессвязных и бесстыдных слов, срывающихся с его языка. Опять нахлынула жалость, к нему, к себе. В глазах защипало. Она отвернулась, чтобы он не заметил, но он всё равно почувствовал, дёрнулся, хотел обнять, но... остановился.
Они пришли на кухню, где топилась плита, и Ани хлопотала над кастрюлькой с маисовой кашей.