Так и оказалось. Тёмно-фиолетовые отпечатки пальцев, ярко бросались в глаза. Края синяков, обрели противный зеленоватый оттенок, придавая ещё более зловещий аспект. Такие же отпечатки были на запястьях. Непослушными, подрагивающими пальцами, я стянула с себя ночнушку. Количество гематомов ужасала. На моём теле не было живого места. Бордовые, крупные засосы и отчётливые, иссиня-чёрные следы зубов, усеивали всё моё тело, от основание шеи, до бёдер. Стремительно чернеющее синяки на внутренней стороне бёдер оттеняли белёсые подтёки семени. Скривившись, я повернувшись в бок, узрев тёмно-алые полумесяцы на ягодицах сделанными ногтями, и фиолетово-синие следы пальцев.
Буря чувств поднялась в моей душе. Гнев, стыд, злоба, горечь, печаль — вырвались наружу, срывая с моих уст оглушительный крик. Упав на уже разбитые в кровь колени, я кричала. Кричала, корчась в агонии разрушенных надеждах и мечтах. Разъярённо, била кулаками об пол, проклиная тот день, когда встретила его. Слёз больше не было, они вчера все высохли. Остались только бессильные вопли полные боли, обиды и скорби. Скорби по собственной судьбе, по собственным телу и душе.
Все следы на моём теле, рано или поздно затянутся. Все раны излечатся. Но отголоски этого ракового вечера, будут преследовать меня на протяжение всей моей оставшиеся жизни. Как забыть это унижение? Как стереть с моей памяти произошедшие? Как избавится от пролитой на меня грязи, ведь он не осквернил только моё тело, но и душу. Дверь в мою комнату резко распахнулась, и на пороге появилась Амалия. Мой крик кажется привлёк её внимания. Уверена, именно она позаботилась и надела на меня одежду, прикрывая мой позор.
- Госпожа Ева! - женщина быстрым шагом направилась ко мне. Наверняка её ужаснула моё положение: обнажённая, вся в синяках и кровоподтёках, стоящая на коленях перед зеркалом. - Милая! Девочка, успокойся... - она попыталась коснутся меня, но я отпрянула от неё, размахивая руками, давая понять, чтобы не приближалась.
- Не прикасайся! Не нужно... - мой голос показался мне чужим. Хриплый, обессиленный, потерявший прежнею жизнерадостность.
Фантомная боль сковала мой разум и моё тело. Я боялась прикосновений. Боялась вновь ощутить те мучения, ту непрекращающеюся пытку. С трудом вскочив на ноги, игнорируя настойчивые попытки служанки меня остановить, я побрела как в тумане к ванне. Лихорадочно раскручивая кранты горячей и холодной воды, наполняя ванную, я думала лишь о том как отмыть грязь с моего тела. Амалия, пыталась мне помочь, пыталась успокоить, но я не слышала её. Её голос казался мне далёким эхом, ведь я была поглощена своей болью и отчаянием. Мне не хотелось, чтобы кто-то увидел меня такой... осквернённой, слабой, грязной.
- Уходи, Амалия... - тихо сказала я, не смотря в сторону взвинченной женщины.
Её подослал ко мне он, чтобы доложила ему о моём жалком состоянии. Почему он не пришёл ко мне сам? Постыдился? Сожалеет? Или просто поджидает нужный момент, что бы вновь ударить? Даже приставить себе не могу, как бы отреагировала увидев на пороге комнаты не Амалию, а его... Повернув голову в сторону служанки, я поймала на себе жалостливый взгляд. Это меня ещё больше разозлило. Мне не нужна ничья жалость, в особенности её, верной прислужницы Адольфа.
- Уходи! - прикрикнула я, сорванным голосом. - Амалия, проваливай! - женщина, опустив свои глаза не шелохнулась. Остудив немного свой пыл, я добавила: - Скажи ему, что я в полном порядке. Пусть не переживает, я ещё жива. - горько усмехнувшись, я залезла в ванную по щиколотку, наполненную тёплой водой.
- Я не отойду от тебя ни на шаг, госпожа. - проговорив это, Амалия принялась вытаскивать из комода полотенца и махровый, белоснежный халат.
Что же, я заслужила преданность обитателей этого дома. Амалия и Зигмунд, относятся ко мне как к своей дочери, но всё же, беспрекословно служат только ему. Амалия ни в чём не виновата, и срывать на неё свою обиду, я не имею права. Да, никто из них меня не защитил, но я не уверена, что они могли бы что-то сделать. Как противостоять воле самого правителя? Если он так жестоко поступил со своей <<любимой>>, то что бы сотворил с ними? Героизм, благородность, жертвенность — ни в чести в нашем испорченным пороками мире.