Сестры обсуждали сон с утра до глубокой ночи и вечно страдали от «заторможенности», которую они считали последствием недосыпания, как, собственно, и свое нежелание выходить из дому. Целый день Луиза бормотала что-то. Обычно она похрапывала на софе в гостиной. Белла присоединялась к ней, вязание валилось ей на колени комом заскорузлой пряжи.
Оказалось, что в обязанностях Минны нет ничего необычного — будить сестер утром и быть на побегушках после полудня, пока они изволят отдыхать. Белла и Луиза никогда и никуда не ходили вместе с ней, боясь переутомиться. Минне это было на руку, потому что иногда ей удавалось ненадолго ускользнуть из дому и выпить кружечку-другую пива в местном трактире.
В пятницу, исполнив все поручения, Минна вернулась домой, и Луиза уведомила ее, что с утренней почтой для нее прибыло письмо. Служанка отнесла его наверх, в ее комнату. Едва взглянув на конверт, Минна поняла, что письмо не от Фрейда.
Вена, 22 февраля 1896 года.
Милая моя Минна!
Не могу передать, как я расстроилась, узнав, что на прошлой неделе ты покинула матушку и нашла работу во Франкфурте. Вчера я получила открытку с твоим новым адресом и должна тебе сказать, что напрасно ты не уведомила меня о своих планах, тем более что и дети, и я очень по тебе скучаем, а ведь мы так надеялись, что через месяц ты вернешься.
Софи особенно огорчилась, узнав, что ты не приедешь домой. Она опять взялась за старое по ночам и часто из-за этого плачет. Зигмунд полагает, что ты решила отправиться на заработки, потому что, наверное, считаешь себя обузой для семьи. Но я уверяю тебя, что это не так.
Мы с тобой не должны разлучаться. Пожалуйста, подумай еще раз хорошенько, и если уж ты не можешь иначе, сделай так, чтобы твое пребывание во Франкфурте не затянулось надолго. Дорогая моя сестричка, мне остается только умолять тебя и надеяться, что ты передумаешь, к нашей радости.
Мне показалось, что мама повлияла на тебя, и по ее совету ты согласилась занять должность у сестер Кассель. Если дело в этом, я могу напомнить тебе о том, что всегда говорил Зигмунд: маме безразлично наше счастье. Хотя он, конечно, иногда бывает слишком суров к ней, но ты сама это прекрасно знаешь.
Кстати, нынче утром, выйдя от цветочницы, я столкнулась с Эдвардом. Он возвращался после приема в больнице. Эдвард любезно проводил меня немного, мы перекинулись словечком. Представляешь, английские скаковые нынешним летом появятся на ипподроме в Дрездене! Еще он рассказал, что только что вернулся из Флоренции и с тех пор просто бредит прекрасными фресками галереи Уффицы. Эдвард справлялся о тебе, и я сообщила, что ты получила место. Он, кажется, был ошарашен и спросил: «Почему именно Франкфурт?» А я сказала: «Я не могу дать ответ на этот вопрос».
Но до чего же он все-таки красив! Какие изысканные манеры! Эдвард спросил у меня адрес твоих хозяев, надеясь, что ты не сочтешь его поступок дерзким, и он не слишком переоценивает твой энтузиазм. Я сказала, что ты обрадуешься весточке, и, уверена, письмо не заставит себя долго ждать.
Что еще? У Анны режутся зубки, Мартин и Эрнст подхватили тонзиллит, Эдна хворает, если ей верить, конечно. Господи, дай мне сил! Зигмунд, как всегда, отсиживается в кабинете, но вчера вечером ненадолго приходил поиграть с детьми в их любимую игру «Сто путешествий по Европе». Он передает тебе привет.
Прилагаю письмо, которое написала София. Она каждый день о тебе спрашивает. Лелею надежду, что ты передумаешь и скоро вернешься к нам.
Твоя любящая сестра
Марта.
Минну захлестнули чувства, так трогательно-невинно Марта просила ее вернуться домой. Ей удалось пережить минувшую неделю и укрепиться во мнении не повторять своих прегрешений и держаться от Зигмунда подальше. Но где-то очень глубоко горело в ней неугасающее страстное желание снова увидеть его. Но не бывать этому. Опять накатил жгучий вопрос, словно приливная волна. Как могла она сделать такое своей сестре? Кажется, седьмая заповедь уже повсюду безнаказанно нарушается. Ведь только и слышишь, как такой-то и такая-то завели роман. Однако особые обстоятельства Минны били этот национальный феномен, словно козырь туза. Да, кровь — не водица.