Если не получу от тебя весточку до отъезда, то заявлюсь к тебе без предупреждения, раз это неизбежно.
Твой Зигмунд.
Франкфурт, 15 апреля 1896 года
Дорогой Зигмунд!
Перейду сразу к делу. Твое письмо испугало меня. Ты сошел с ума? Не вздумай приехать без предупреждения и все испортить. Мы никогда больше не увидимся!
Я довольна своей работой, нет, я погружена в нее с головой и не собираюсь рисковать той жизнью, какую мне удалось построить. Жаль, что тебе плохо, но я чувствую, что ты нарочно для меня преувеличиваешь свои симптомы.
Твоя Минна.
P.S. Ты мог бы все же прислать мне бутылочку джина.
Следующие несколько дней вся прислуга в доме собирали сестер Кассель в поездку на виллу Жюльена, запланированную на ближайшие выходные, а сами хозяйки квохтали и путались у всех под ногами, точно две переполошенные курицы.
Белла причитала, что эта поездка для них слишком утомительна, и ее нервная суета вызывала у Луизы приступы ярости. Сестры обладали отличительной чертой весьма сомнительного свойства — уже сто лет не бывали ни в гостиницах, ни на вокзалах, ни в кафе, и Минна думала, а что будет, если, упаковав все свои поблекшие меха, пожелтевшие блузки и шерстяные костюмы, они отменят все в последнюю минуту.
В ночь перед отъездом Минна смогла попасть к себе в комнату лишь незадолго до полуночи. После обеда сестры попросили составить список лекарств, необходимых им в дороге, и велели ей просмотреть оба аптечных шкафчика и тщательно упаковать пилюли, таблетки и снадобья, надписав на каждой упаковке время приема и дозировку. Минна нехотя согласилась, но занятие было до того утомительно и уныло, что ее так и подмывало смахнуть лекарства в мусорное ведро. В половине двенадцатого ей пришло в голову, что, ошибись она хоть немного в дозировке — и это может их убить. И только страх быть официально уличенной в преднамеренной небрежности заставил Минну вернуться к этому занятию.
Когда она наконец добралась до своей комнаты, то нашла там очередное письмо.
Вена, 30 апреля 1896 года
Моя дорогая Минна!
Я запер дверь в кабинете и закрыл все окна, теперь могу спокойно сесть за стол и разобраться с твоими упрямыми отказами увидеться со мной. Я обнажил все мои чувства к тебе, и теперь мне только и остается, что умолять тебя, как может умолять одинокий и заброшенный человек, жизнь которого состоит из бесконечных страданий.
Тебе известно, что мои коллеги отказываются признавать мою работу. Я начал карьеру, полный самых благих намерений. Но я окружен лишенными воображения неандертальцами, именующими себя медицинским сообществом, которые готовы растоптать меня. Моя беда в том, что я не способен идти на компромиссы, не способен ради продвижения льстить и подлаживаться, пусть Марта и твердит, что именно это мешает моей университетской карьере.
Мой «общественный провал» в ее глазах осложняется еще и моим отношением к сексуальности, которую, как ты знаешь, она считает отвратительной и постыдной. Она не желает обсуждать со мной мои труды. И никогда не выказывала ни намека на интеллектуальную страсть или хотя бы интерес к моей работе. В ее понимании, исправное ведение домашнего хозяйства — вот единственная ее обязанность. В прежние времена, когда я пытался объяснить ей, что у мужчины есть и другие потребности, она отвернулась от меня. Теперь наши пути разошлись. Мы все меньше понимаем друг друга.
Поэтому, в отверженности своей я прибегаю к тебе, Минна. Ты всегда меня понимала. Кстати, я хотел бы обратить твое внимание: вопреки твоим первоначальным предположениям, что я-де страдаю ипохондрией, доктор, который только что ушел, сообщил, что у меня тяжелый случай жесточайшей аритмии и небольшая одышка.
Любящий тебя
Зигмунд.
P.S. Джин какой марки ты предпочитаешь?
Минна сложила письмо и спрятала в ящик вместе с остальными. Неужели глубокоуважаемый доктор не нашел ничего лучше, чем стенания в духе «моя жена меня не понимает»? Минну часто упрекали в неуступчивости и независимости. Но эти качества не всегда так уж плохи. Теперь, например, она может положиться на них, чтобы сохранить свою душу, если такое, конечно, еще возможно. Ей в голову пришла одна мысль, старый урок истории, который она запомнила с детства: «Остерегайтесь турок, у ваших дверей грозящих христианскому миру». Как и во время осады Вены в шестнадцатом веке, одна из сторон победит, но обе понесут огромные жертвы.