Разговор как-то сам собой свернул к детям — к их недомоганиям, занятиям, развлечениям. У Минны вдруг заныло в груди, и она с трудом сдержалась, чтобы не засыпать Зигмунда вопросами о том, как спит Софи, как у Матильды с учебой, все ли в порядке у Мартина? Минна не стала спрашивать о детях, потому что это неминуемо привело бы к расспросам о Марте, а она не была готова обсуждать сестру или свое прегрешение против нее. В конце обеда Зигмунд, порывшись в карманах пиджака, извлек и закурил еще одну сигару. Затем откинулся на спинку кресла и сжал пальцами виски.
— У тебя усталый вид, — заметила Минна.
— Я истерзан работой, если хочешь знать.
— Конечно, хочу.
— Я ездил в Берлин, встречался с Флиссом. Помнишь, я тебе говорил о нем? Блестящий ученый. В отличие от Брейера он не сомневается в моих теориях.
— Я слышала, что дела с коллегами все хуже из-за того…
— Я просто игнорирую их критиканство. Особенно Брейера. Он не согласен со мной практически ни по одному пункту. Намеренно раздувает общее недоверие ко мне. Не в состоянии поверить, что патологические тревожные состояния моих пациентов могут иметь что-либо общее с сексуальностью.
— Значит, ничего не изменилось?
— Нет.
— И что ты намерен предпринять?
— Я должен найти метод излечения, — ответил Зигмунд, открывая шампанское и наполняя бокалы. — Но есть и хорошая новость. Я сделал решающий поворот в своей книге о толковании сновидений. Сейчас анализирую собственные сны, и оказывается, что они очень многое могут рассказать о детстве. Эта информация станет ключом к разгадке наших действий и мыслей, необъяснимого чувства вины, зависти или соперничества. Как говорится, со всеми вытекающими последствиями.
— Ты анализируешь собственные сновидения?
— Да, и ты — единственная, кому я в этом признался, помимо доктора Флисса, который становится такой же неотъемлемой частью моей эмоциональной жизни, как и ты.
Минна облокотилась на спинку кресла и посмотрела на Зигмунда. Голова у нее пошла кругом, ей стало жарко. Неотъемлемой частью… Если быть до конца честной с самой собой, то ей пришлось бы признать, что именно этого она всегда хотела — являться неотъемлемой частью жизни Фрейда.
— Чем глубже я копаю, тем больше мне открывается, я нахожу корни своих страхов и желаний. В том-то и состоит интеллектуальная красота данной работы.
На губах его заиграла улыбка, когда их колени соприкоснулись. Минна чувствовала ритмичное покачивание поезда и смотрела, как меняется выражение глаз Зигмунда, как двигаются его руки, как шевелятся губы, когда он говорит.
Она устала — слишком много выпила, мало спала, но как хорошо и спокойно было думать о том, что они здесь, они вместе после стольких месяцев разлуки. Монотонность и грязь ее прошлой жизни исчезли без следа.
Минна потянулась через стол и ласково сжала руку Зигмунда.
— Милый мой, ты разрушил во мне способность мыслить критически. Я не могу думать, когда ты рядом… мы так долго не виделись…
Он протянул чек официанту, захватил с собой бутылку шампанского и повел Минну в купе. По пути вагон тряхнуло и занесло на повороте. Минна вцепилась в медный поручень, а Фрейд потянулся к ней и подхватил, не дав упасть.
В купе они увидели, что за время их отсутствия там многое изменилось. Диван превратился в кровать, застланную белоснежной постелью. Рядом с кроватью стояла серебряная вазочка с красной розой. Зигмунд тщательно расправил свой пиджак на вешалке, запер дверь на ключ, плотно сдвинул шторы. Затем открыл свою дорожную вализу и вынул оттуда маленький синий фиал с кокаиновой настойкой. Он подсел к Минне и повторил уже знакомый ритуал, обмакнув палец и смочив кокаином сначала одну ноздрю, а потом другую. После этого протянул флакон ей.
— Больше я не стану этого делать.
— Тебе пойдет на пользу. Никаких последствий. Чего не скажешь об алкоголе и морфине. Давай, не бойся!
Минна втерла настойку в нос, села на стул и стала ждать. Вскоре ее словно ударило что-то — странная, внезапно вспыхнувшая радость, восторг и легкость. Усталость исчезла, и нахлынула полная эйфория.