Единственное облегчение приносил бокал джина. Марта увлекалась опием, Зигмунд — никотином и кокаином. Натянув ночную рубашку, Минна открыла окна и вдохнула свежий воздух. Небо из серебристо-сиреневого стало темно-фиолетовым, и затем — черным. Она вытащила бутылку джина из-под кровати и плеснула себе изрядную порцию, а потом другую… и еще одну, пока не почувствовала, что в ней зашевелилось нечто сродни гневному огненному смерчу. Что она тут делает, сидя без дела и ожидая, что он позовет ее? Что произошло с ее силой воли и решительностью? Не думает же он, что она навсегда смирится с подобным отношением? Никто бы на ее месте не смирился. Если Зигмунд не склонен говорить с ней, она сама заговорит с ним.
Минна надела юбку, блузку и причесалась. Не забыла прополоскать рот — дыхание все еще сильно пахло выпивкой. Уже сама мысль о встрече возбуждала ее. Твердой походкой она вышла из спальни и спустилась по лестнице.
Дверь в кабинет Фрейда была приоткрыта, и Минна вошла без стука. Он сидел за столом, положив локти на кипу бумаг. Обычное облако дыма висело в воздухе, с пепельниц свисали небрежно затушенные сигары. Он взглянул на нее в крайнем изумлении.
— Минна?
Его потное лицо раскраснелось, глаза опухли и были окружены глубокими тенями. Она заколебалась.
— Ты нездоров?
— Боюсь, что у меня беда с пациенткой, — произнес Фрейд.
Он помолчал, глядя на нее.
— Полагаю, что Вильгельм нанес ей непоправимый вред.
— Что случилось? — Ее не удивило, что сумасшедший Флисс наконец совершил серьезную ошибку.
Имя пациентки было Эмма Экштайн. Минна знала, что ее родители были довольно известными людьми в Вене. Фрейд рассказал ей, что девушка сначала обратилась к нему, жалуясь на легкую депрессию и боли в животе. Он диагностировал ее, и, судя по симптомам, болезнь походила на умеренную истерию. Вскоре Фрейд проконсультировался с Флиссом. Осложнения возникли, когда Флисс решил, будто мучения девушки связаны с носом, и он подверг ее долгой и болезненной операции, удалив часть ткани в носоглотке.
— Я виню себя в том, что позволил ему эту операцию. После того как Вильгельм вернулся в Берлин, семья девушки сообщила мне, что она сильно мучается. Я осмотрел ее — гной и кровь медленно сочились сквозь бинты, и пахло, как от инфицированной раны. Я предположил, что началось заражение.
— О боже! — воскликнула Минна, испытывая, однако, извращенное удовольствие — нет, не от мучений бедной девушки, но от глупости Флисса.
— Я немедленно вызвал специалиста. Он лишь раз взглянул на пациентку и сразу вскрыл рану. И знаешь, что он нашел там?
— Что?
— Нитки. В ее носовой полости были нитки от марлевого тампона, который он оставил в ране. Хирург сказал, что было сложно вычистить это безобразие, Вильгельм шел вразрез со всей общепринятой практикой и, вероятно, убил девушку.
— Сочувствую, — произнесла Минна, смакуя возмездие. Флисс — полный идиот, и Зигмунд должен понимать это.
— Катастрофа! Мне даже снятся кошмары про бедную девушку. Сядь, я хочу, чтобы ты услышала, — сказал он. Куда только девались его формальность и равнодушие?
Минна села на краешек дивана, не отрывая взгляда от Зигмунда. Она шла по краю его жизни и снова стала его наперсницей.
— В моем сне я нахожусь на вечеринке в большом зале. Одна из гостей — женщина по имени Ирма, которая, понятное дело, Эмма. Я отвожу ее в сторону отчитать за то, что она не последовала моей медицинской рекомендации. Она утверждает, что боли не исчезли, даже стали сильнее, и я волнуюсь из-за того, что, возможно, упустил что-то. Потом я исследую ее горло, оно покрыто сероватыми струпьями. Многие мои коллеги тоже на вечеринке, включая Брейера и детского педиатра Оскара Ри. Тот, как оказывается, ввел девушке нестерильную инъекцию триметиламина. В моем сне единственный из моих друзей, который может быть полезен, это доктор Флисс, и он уверяет меня, что я не ошибся.
Минна сначала воздерживалась от замечаний. Было очевидно, что Зигмунд пытается убедить себя, будто его любимый Флисс не виноват. Но его настойчивая уверенность, что Флисс не ошибся, изумила ее.
— Во всем виноват Вильгельм, — возразила Минна. — И, по правде говоря, не могу понять, почему ты не признаешь это. Врач оставил марлю в ране и зашил ее.
— Это не вполне справедливо, — произнес Зигмунд. — Мне не следовало убеждать Вильгельма проводить операцию здесь, в Вене, где он не мог следить за результатами.
Минна не хотела спорить. Рано или поздно Зигмунд поймет, что Флисс некомпетентен. Она продолжала наблюдать, как Фрейд вышагивает по комнате, и слушала, как он анализирует сон. Данный случай потряс его. Ее жалобы сейчас казались незначительными. И в любом случае он здесь, рядом с ней, доверяя ей сокровенное — разве не этого она хотела, в конце концов?