Слова. Успех революций решают скорее слова, нежели мечи. Слова разят сильнее ножа. И чаще всего без промаха, но при этом оставляют жертву в живых. Я смотрел на корчащиеся в огне страницы «Мертвецов» и ненавидел слова. Ничьим словам нельзя верить. Даже моим: спросите Марту.
Но опаснее всех слова, изреченные женщинами. Их слова разят наповал. Женщины способны изрыгать слова, которые ранят насмерть. Женщины крадут ваши слова и потом выставляют их на всеобщее обозрение. Самые сокровенные, выстраданные вами слова. И при этом они еще называют мужчин предателями. Но разве существует на свете что-нибудь страшнее предательства, совершенного женщиной? Я не верю словам. Больше не верю. Потому что, как правило, люди не слышат вас. Они попросту не слушают. Не хотят слушать.
— Послушайте, — говорил я. — Это не враги. Не партизаны.
— Что он говорит, доктор? — спросила Марта, склонившись надо мной. Ее округлившийся живот давил мне на руку. Она вытерла пот с моего лица.
— Он бредит, — объяснил доктор.
Я пытался оттолкнуть Марту, чтобы они лучше слышали меня.
— Координаты… Произошла ошибка…
— Он так страдает! — воскликнула Марта. — Сделайте же что-нибудь.
— Я мог бы вколоть ему еще морфия, — сказал доктор. — Но сегодня ему должны вручать награду. Будет обидно, если он проспит такой момент.
— Это свои… Не партизаны… Не враги…
— Макс, я не понимаю, что ты говоришь.
— Попробую все-таки добавить ему небольшую дозу морфия, чтобы приглушить боль, — сказал врач.
— Слушайте… — пытался сказать я, но от укола у меня закружилась голова.
Марта гладила меня по лицу, пытаясь успокоить.
— Шшш… Все будет хорошо, Макс.
— Координаты… указаны неверно… Это моя ошибка…
— Что? Что ты сказал?
— Мы… стреляли… по своим.
— Я не понимаю, дорогой. Что ты сказал?
— Это от морфия, — объяснил доктор. — И от боли. Рана весьма серьезная. Надо радоваться, что он вообще остался в живых.
— Он чем-то очень встревожен, — сказала Марта. — Видимо, на фронте произошло что-то серьезное.
— Сейчас ему вредно говорить. Это выматывает силы.
— Макс, — увещевала меня Марта. — Попытайся успокоиться, дорогой. Я знаю, что тебе больно, но сейчас тебе необходим полный покой. Мы сможем поговорить позже.
— Открыли огонь… по своим…
— А вот и полковник с наградами, — сказал доктор.
Мою кровать окружили медицинские сестры и люди в военной форме.
— За проявленную храбрость при исполнении воинского долга, — торжественно объявил полковник.
Он положил мне на грудь орден — золотой лавровый венок со свастикой внутри и серебряную медаль за ранение в бою.
— За преданность и верность отечеству.
— Это не враги…
Полковник осторожно похлопал меня по плечу:
— Здесь нет никаких врагов, сынок.
— Это не партизаны… Произошла ужасная ошибка.
— Да, мой мальчик, война — ужасная штука. Мы гордимся тобой.
— Ему повезло, что он остался в живых, — заметил доктор.
— Благодаря таким, как он, мы можем быть спокойны за наших ребят на фронте, — сказал полковник.
— Ваш муж — настоящий герой, — шепнул Марте адъютант полковника.
— Я горжусь им, — с трудом сдерживая слезы, проговорила Марта и снова коснулась моей руки.
— Им гордится вся Германия.
— Фюрер тоже будет гордиться им, когда узнает о его подвиге.
Я потянул полковника за рукав и попытался объяснить, как все было на самом деле.
— Ты здесь в безопасности, сынок, — заверил меня полковник.
— Нужно дать ему еще немного морфия, — сказал доктор. — Он испытывает невыносимую боль.
Я почувствовал укол в руку, и палата вместе с находящимися в ней людьми поплыла куда-то вдаль. Я закрыл глаза.
… — Не закрывай глаза, когда дуешь на свечи, Ганс, — сказала Марта, — так у тебя ничего не получится. Папочка, помоги же Гансу задуть свечи.
— А почему мне нельзя ему помочь? — спросила Ильзе.
— Ты знаешь. Потому что он начнет капризничать, — сказала Марта. — Ведь это его день рождения.
— На мой день рождения он тоже задувает свечи.
— Он еще маленький.
— Это нечестно!
— Гансу поможет папа.
— Не поможет. Он сидит в кресле.
— Ильзе, не препирайся со мной. Макс, помоги же имениннику. Макс!
— Так нечестно! — обиделась Ильзе. — Гансу ты разрешаешь задувать свечи на моем именинном торте.