— Как вы посмотрите на то, чтобы перейти на службу в гестапо? — спросил он.
— В гестапо? Вы готовы взять меня к себе?
— Мне нужны надежные люди. Способные безжалостно сокрушать врагов Рейха. Уничтожать всякую оппозицию. И евреев.
— Я польщен вашим предложением.
— Еще бы!
— Еще бы! Кстати, фон Вальтер, я захватил с собой скрипку. Может быть, после ужина ваша прелестная супруга согласится аккомпанировать мне на рояле?
— Я уверен, это доставит ей огромное удовольствие.
Мы вошли в сад.
— А перед ужином, фон Вальтер, я хотел бы осмотреть ваш кабинет.
— Мой кабинет?
— Да, — улыбнулся он, стягивая перчатки. — Я хочу проверить, насколько правдива поступившая ко мне информация.
Там не было ни слова правды. Ни крупицы. Никому из них не удалось положить меня на лопатки: ни Рейнхарду, ни Эрнсту, ни Марте, ни девушке. Никому! Каждое слово в досье, каждое слово в письмах, каждое слово в «Мертвецах» было ложью. Каждое слово «Уцелевшего» таило в себе фальшь, обман, криводушие. Я не мог допустить, чтобы кто-то разрушил то, что я созидал всю жизнь. Но самый большой вред причинили мне «Мертвецы»: вот с этого и следовало начинать. Сжав кулаки и стиснув зубы, я постучал в дверь.
— Минуточку!
Моя рубашка взмокла под мышками, и я был вынужден прижимать руки к бокам. Она вышла в прихожую, вытирая руки белым посудным полотенцем и ласково окликнула двух котят, которые, обгоняя ее, ринулись к двери. Она улыбалась им. Смеялась. Я впервые увидел ее улыбающейся.
Потом она посмотрела на меня.
Краска тотчас же схлынула с ее лица. Котята терлись спинами о ее щиколотки. Полотенце в ее руке дрожало. Она отпрянула, увидев у меня в руке свою книжку. Нахмурившись, она смотрела, как я пытаюсь отыскать нужное мне стихотворение. Я знал все ее стихи наизусть, но боялся, что память может меня подвести, и поэтому надел очки. На всякий случай, чтобы не ошибиться.
Я читал строку за строкой — медленно, с расстановкой. За все время она не проронила ни слова. Одной рукой она сжимала полотенце, другой прикрывала рот. Я прочитал стихотворение «В спальне коменданта».
Я мог и не надевать очков. Мне не нужно было переворачивать страницы. Слова, которые я так долго носил в себе, спешили выплеснуться наружу. Хотя это были слова, написанные не на моем, а на ее языке, они вытягивали из меня душу и бросали ее к ногам стоящей в дверях женщины. Мое произношение было ужасным, я запинался на трудных словах, но мне хотелось, чтобы она все поняла. Я должен был заставить ее понять. Вот почему я прибег к помощи ее слов. Мои собственные в свое время подвели меня.
Когда слова иссякли, я посмотрел на нее поверх очков. Она стояла как вкопанная. Ее волосы не были заплетены в косу, а свободно падали на плечи; она подрезала их. Она была очень бледна, почти как тогда, в лагере. Когда я протянул ей книгу, моя рука предательски дрогнула, и я мысленно посетовал на себя за это, но из ее груди не вырвалось даже легкого вздоха.
— Ja, — сказал я.
Я снял очки и сунул их в карман рубашки. Я опустил руку, и страницы книги, разделенные моим большим пальцем, сомкнулись.
— Ja.
Я поклонился, с трудом удерживаясь от того, чтобы щелкнуть каблуками. Было душно от палящего зноя. Моя рубашка под пиджаком сделалась совершенно мокрой. Она по-прежнему молчала. Даже когда я повернулся, чтобы уйти, она не проронила ни слова. Дверь, затянутая сеткой, разделяла нас, как тень. Я все понял. Кивнув, я положил книгу на широкий бортик веранды. Солнце слепило мне глаза, когда я спускался по ступеням.
Скрип открывшейся двери заставил меня оглянуться.
Она стояла на веранде, придерживая дверь своим хрупким плечиком. Котята жались к ее ногам, настороженно поглядывая на меня. Утренний ветерок трепал белое полотенце в ее руке. Солнце освещало книгу, лежащую на разделявшем нас бортике веранды.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Только память позволяет понять, где левое, а где — правое.
ГЛАВА 1
И вдруг я увидела его. Он стоял, окруженный людьми в черных мундирах, выделяясь среди них своей статью, и его серебряные пуговицы и ордена сверкали в свете прожекторов. Держа дубинку обеими руками, он наблюдал за толпой, состоящей из охранников с собаками, лагерных старожилов, а также только прибывшего пополнения, и время от времени кивал. Я спрыгнула с подножки товарного вагона и помогла спуститься родителям. Люди кричали, толкали друг друга. Слышался детский плач, лай и рычание собак. И среди всего этого гама и толчеи стоял он, высокий и невозмутимый. Бритоголовые люди в полосатых формах выбрасывали из вагонов узлы и чемоданы вновь прибывших.