— Я полагаю, несмышленый жиденок, что на мой вопрос вам следовало ответить «да», — сказал комендант.
— Да, — чуть слышно произнес Эйман. — Да, господин.
— Прекрасно. По праву офицера Третьего Рейха и коменданта этого лагеря объявляю вас мужем и женой.
Комендант поднес пистолет ко лбу Эймана.
— Теперь можете поцеловать новобрачную, — сказал его помощник по имени Йозеф.
Комендант спустил курок. Мама заплакала. Эйман повалился на меня, потом соскользнул вниз, на платформу. Слезы хлынули у меня из глаз, но я старалась не двигаться. Позади меня, обняв плачущую маму, отец начал читать молитву.
— Примите мои соболезнования, — сказал комендант, потрепав меня по щеке в черной перчатке. — Теперь вы — вдова.
Его подчиненные загоготали.
— Обожаю свадьбы! — изрек Йозеф.
— А теперь за работу, — скомандовал комендант.
— Мне нравится, как вы работаете, — сказала пожилая женщина в книжном магазине, протягивая мне книгу. — Надпишите ее для меня, пожалуйста.
— Боюсь, что вы ошиблись, — ответила я. — Это не моя книга.
— Как же так? — удивилась она. — Мне сказали, что ее написали именно вы.
— Очень жаль, но вас ввели в заблуждение.
— Разве вы не…
— Я — Рашель Леви. Вот эта книга действительно написана мной.
Она обвела взглядом стол, на котором лежали стопки романа «Ничейная земля», прижимая к груди ту, другую книжку. К столу подошла еще одна женщина и, протягивая мне купленный ею экземпляр, попросила дать ей автограф. Я надписала книгу. Она поблагодарила меня и, радостная, поспешила к мужу. Тот улыбнулся, и они медленно направились к выходу, рассматривая на ходу мой автограф. Первая женщина не отходила от стола. Она смотрела на меня.
— Вы можете приобрести мою книгу, я с удовольствием вам ее надпишу, — сказала я.
Она перегнулась через стол и наклонилась ко мне.
— Я была там, — шепнула она.
Я молча смотрела на нее. Я поняла, что, хотя она и кажется старухой, на самом деле ей не так много лет. Ее старили усталые, страдальческие глаза. Стоящий в магазине гомон словно куда-то вдруг исчез, я слышала только ее голос.
— Нет, не в одном с вами лагере, но я тоже прошла сквозь этот ад.
— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказала я.
— Вам нечего стыдиться, — продолжала женщина. — В этом не было нашей вины.
— Я не была в лагере, — сказала я. — Вы что-то путаете.
— Никто, кроме вас, не смог бы так написать. — Она положила книжку на стол. — Прошу вас, надпишите ее. Для меня это очень важно.
Я оттолкнула от себя книжку с заголовком «Стоящие вдоль улиц мертвецы».
— Я не стану ее подписывать. Я не была в лагере.
— Все уже подписано! Они приняли этот закон! — К нам в квартиру ворвался Томаш, наш сосед. — Я точно знаю. Теперь все пропало.
— Что пропало? — спросила мама, выходя их кухни и вытирая руки о фартук.
— «Все лица чуждой нам крови, и прежде всего евреи, автоматически лишаются права гражданства», — процитировал по памяти Томаш.
— Я знаю, — сказала я.
Отец, совершенно ошеломленный, опустился в кресло.
— Что значит «лишаются права гражданства»? — спросила мама. — Мы здесь родились.
— Это значит, что теперь, когда Гитлер сделал нас частью своей семьи, пришло время от нас избавиться, — объяснил Томаш.
— Мы можем уехать, — сказала я. — Давайте уедем отсюда. Все трое.
— Куда?
— В Венгрию. Или в Польшу.
— Ты могла бы уехать, — медленно проговорила мама. — Та семья готова тебя принять. Они уже получили все необходимые документы.
— Я никуда не поеду без вас.
— Не понимаю, почему они лишили нас гражданства, — сказал отец. — Мы ни в чем не провинились перед немцами.
— Таким способом немцы защищают нас, — сказал Томаш.
— Это наша страна, — возразил отец, — а не их.
— Мы — евреи, — сказала я. — У нас нет своей страны.
Отец нахмурился и покачал головой. Я села на корточки перед ним и взяла его руки в свои.
— Я говорила тебе, что так и будет. Теперь немцы сделают с нами то же, что сделали с евреями у себя в Германии.
— Порядочные немцы всегда были далеки от политики, — заявил отец.
— Папа, ты живешь в каком-то выдуманном мире, — сказала я. — Мы должны уехать. Сегодня же.
— Существует две категории нацистов, — не уступал отец, — к одной принадлежат порядочные люди, а к другой — подонки.
— Папа, существует только одна категория нацистов.
— В конечном итоге порядочные люди одержат верх над подонками.