— Видала? Что я тебе говорил? — сказал матрос, толкая женщину в бок.
— Не знаю, Чарли, — ответила та, с трудом удерживаясь на ногах. — Я ни разу в жизни ничего подобного не делала.
Я выдернула у толстяка свою руку и опустила рукав.
— Так как насчет розы? — спросил он. — Цветок смотрится неплохо. Вам понравится.
— Он красив, как цветок, — сказал кто-то на моем родном языке. Я повернулась в сторону говорящего. — И он любит женщин.
Это был один из заключенных, которые занимались багажом вновь прибывших.
— Что вы сказали?
Он схватил меня за руку и потащил за собой прочь от вагонов, прожекторов, охранников и их собак.
— Послушайте, — сказал он.
— Вы не видели моих родителей? — спросила я.
— Ваших родителей?
— Нас развели в разные стороны. Я не могу их найти.
Он указал большим пальцем через плечо.
— Ваших родителей уже нет.
— Нет? Где же они?
Он глубоко вздохнул и закатил глаза. В воздухе стоял мерзкий запах чего-то паленого.
— В печи, — сказал он. — От них остался один дым.
— Как вы смеете говорить такие гадости? Зачем вам это нужно?
— Для того чтобы выжить здесь, нужно научиться смотреть правде в глаза, — сказал он, ухватив меня за локоть. — Поздно горевать о родителях. Сейчас вы должны подумать о себе.
— Нет, — крикнула я, пытаясь отбросить державшую меня руку. — Нет!
— Вы должны остаться в живых. Мы не можем позволить им уничтожить нас. Мы — свидетели того, что здесь творится, и обязаны выжить.
— Я должна отыскать родителей. Мой отец болен. Ему нужны лекарства.
— Существует только один способ выжить в этом аду. Он обратил на вас внимание. Ответьте ему взаимностью, и он расцветет, — убеждал меня заключенный. — Если вы отвергнете его, заставите страдать, он завянет, но и вы погибнете.
— Кто? О ком вы говорите?
— О коменданте, о ком же еще?
Он стиснул мою руку так, что я вскрикнула от боли.
— Послушайте меня. Я желаю вам только добра. Вы — первая, кто привлек его внимание за все это время. Для вас это единственная возможность уцелеть.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Вы должны сделать так, чтобы он снова обратил на вас внимание, — продолжал заключенный. — Снимите пальто, оно запачкано кровью. Не стоит попадаться ему на глаза в таком виде.
Он стащил с меня пальто и сунул мне в руки горностаевую шубу. Видя, что я застыла в оцепенении, он принялся напяливать ее на меня.
— Теперь другое дело. Ему понравится, — сказал мой наставник. — Мех подчеркивает белизну вашей кожи, оттеняет цвет ваших золотистых волос. В этой шубе вы похожи на арийку. Он будет в восторге.
— Но я не знаю… Что я должна… как…
— Он научит вас всему, что вам нужно знать.
— Ты нужна нам, — сказала одна из лагерных узниц.
Их было трое. Они стояли, сбившись в кучку, за окном кабинета коменданта, по щиколотку утопая в вязкой глине. Тощие и грязные, они дрожали на промозглом ветру. Это были члены лагерного подполья. Они приходили сюда по ночам и барабанили по стеклу, пока я не открывала окно. Или, еще того хуже: писали на клочках бумаги какие-то загадочные послания и бросали их в форточку.
— Почему ты отказываешься нам помогать?
— Я не могу ничем вам помочь, — пробормотала я, озираясь на дверь. — Я уже говорила вам об этом, когда получила вашу последнюю записку.
— Значит, ты отказываешься нам помогать, — сквозь зубы процедила их предводительница. Ее звали Ревеккой.
— И перестаньте бросать сюда записки, — сказала я. — Это его кабинет. Рано или поздно он их обнаружит.
— Что толку с ней разговаривать? Она не станет нам помогать, — прошипела женщина, стоящая рядом с Ревеккой со скрещенными на груди руками.
Это была Шарон, и мне не нравилось, как она на меня смотрит. Она сплюнула на землю.
— Я не могу вам помочь, — повторила я. — Я не могу помочь даже себе. Если бы могла, меня бы здесь уже не было. А теперь уходите. Иногда он спускается сюда по ночам, когда у него бессонница.
— Какая же ты еврейка, черт побери! — воскликнула Шарон, вцепившись в мою руку. — Неужели ты не способна думать ни о ком, кроме себя?
— Отпусти ее, — сказала Ревекка. — А то еще чего доброго сломаешь любимую игрушку коменданта. Ничего, когда-нибудь мы ей понадобимся.
— А пока пусть эта избалованная кукла понежится в свое удовольствие, — добавила Шарон.
Ревекка испытующе глядела на меня минуту-другую. Я потерла руку: хорошо, если на ней не останется синяков.