— В столь поздний час? Что ему нужно?
— Местные жители обеспокоены…
— Я уже говорил, что ничего не могу поделать с этим запахом, — сердито сказал комендант.
— Нет, на сей раз речь идет о реке Сола, — объяснил адъютант. — Для здешнего населения она служит источником питьевой воды и…
— Как они узнали про речку?
— Наверное, кто-то проболтался.
— Они не могли заметить, что с водой что-то не так, — сказал комендант. — Мы же предварительно размельчаем кости. Скажите ему, что это всего лишь слухи, распускаемые евреями.
— А если это объяснение его не удовлетворит?
— Удовлетворит. А теперь я должен сосредоточиться, чтобы закончить докладную записку к приходу гостей, — добавил комендант и принялся быстро что-то писать. — В противном случае Марта убьет меня.
— Я убью тебя! — крикнула мне жена коменданта, влетев в кабинет.
Комендант оторвался от работы и посмотрел на нее.
— Макс, что делает здесь эта грязная еврейка?
— Я просил стучать, перед тем как войти, Марта, — сказал он и снова углубился в работу.
— А я прошу тебя объяснить, что здесь делает эта грязная еврейка.
— Это служебный кабинет, Марта. У меня много дел. Я занят.
— Интересно, чем? Любовными утехами с еврейкой?
— Как ты смеешь? — воскликнул комендант.
Он бросил ручку и поднялся из-за стола. Его жена невольно попятилась назад. Я забилась в угол, подтянув ноги к груди, положив голову на колени и прикрыв голову руками, чтобы смягчить силу ожидаемых ударов. Сжав кулаки, женщина шагнула ко мне. Комендант быстро обошел стол и стал у нее на пути.
— Мало того, что ты обманываешь меня, — бушевала жена коменданта, — ты изменяешь мне с еврейкой!
Комендант схватил ее за руку и повлек к двери.
— Как ты смеешь меня оскорблять? — воскликнул он. — Я немецкий офицер.
— Грязная шлюха! — кричала женщина. — Мерзкая, грязная, еврейская шлюха!
Она плюнула в меня.
Комендант ударил ее по щеке.
— Что я вижу? Неужели ты наконец покинула свое убежище? — воскликнул Давид, когда я вошла в кухню. — Признаться, я думал, что никогда тебя не дождусь.
Я молча подошла к столу и взяла чашку с кофе. Давид отложил газету.
— Спящая красавица очнулась от векового сна и восстала из стеклянного гроба…
— Сегодня я не расположена к шуткам, Давид.
— Ку! Да она заговорила!
— Не ерничай. У меня не то настроение, Давид.
— У тебя должно быть прекрасное настроение, Рашель, ты все утро работала.
— Боюсь, что это не совсем подходящее слово, если учесть, что все утро я переписывала одну и ту же фразу.
— Если в конце концов фраза получилась, не важно, сколько времени на нее потрачено, — сказал Давид.
Я вздохнула и отломила кусочек подсушенного хлеба. На моей тарелке лежала яичница и несколько долек яблока, посыпанных корицей. Тарелка Давида была пуста. Он поел без меня.
— Теперь мы можем наконец поговорить? — спросил он.
— Нет, если ты намерен снова обсуждать то, о чем мы говорили последние три дня, — ответила я.
— Когда-нибудь все равно придется это обсудить.
— Сейчас мои мысли заняты другим, к тому же у меня жутко болит голова.
— В последнее время ты постоянно ссылаешься на головную боль, Рашель.
— Я не хочу препираться с тобой.
— Я тоже, — сказал Давид. — Но ссылками на головную боль всякий раз, когда мне хочется поговорить с тобой, проблемы не решить.
Я взяла вилку — яичница была зажарена, как я люблю, — и положила в рот небольшой кусочек, но тут же выплюнула.
— Совсем остыла.
— Я не виноват. Я звал тебя завтракать еще двадцать минут назад.
Я поднялась со стула.
— Сейчас поджарю себе новую.
— В холодильнике больше нет яиц, — сказал Давид.
— У нас кончились яйца?
— Ты вчера так и не сходила в магазин. Хотя обещала.
Я взяла чашку, подошла к плите и налила себе свежего кофе. Он был горячий. Крепкий.
— Почему ты не хочешь завести ребенка, Рашель?
— Не нужно снова об этом, Давид.
— Мы же любим друг друга.
— Это не имеет отношения к любви.
— Я хочу, чтобы у нас был ребенок.
— В этом мире ребенку нечего делать Особенно еврейскому ребенку.
— Если бы все думали, как ты, на свете не осталось бы ни одного еврея и в конечном счете победили бы нацисты.
Я вернулась к столу, для того чтобы намазать хлеб джемом, откусила кусочек, запив его кофе.
— Мне кажется, для того чтобы отомстить за нашу загубленную молодость, нужно произвести на свет как можно больше детей, — сказал Давид.