Я молчала. Он нагнулся ко мне и взял мою руку. Его глаза сияли, как у юноши. Было трудно поверить, что он побывал там. Еще труднее было поверить, что он помнит об этом.
— Ты только представь себе, Рашель. У нас будет куча ребятишек, и мы воспитаем их благочестивыми евреями. Вот это и станет нашей местью и нашей победой.
Я закрыла глаза. У меня раскалывалась голова. Кофе остывал в чашке.
— Мне все равно, кто у нас родится: сын или дочь, лишь бы это был наш ребенок.
— Давид, после войны…
Он выпустил мою руку и, резко откинувшись на спинку стула, оттолкнул от себя пустую тарелку.
— Я не желаю больше говорить о войне.
— После войны я пошла к врачу.
Он ничего не сказал, но мне не понравилось, как он на меня посмотрел. Я встала из-за стола и выплеснула кофе в раковину. Я налила себе свежего кофе и отпила глоток. Кофе казался мне слишком горячим и горьким, и я снова вылила его. Давид молча сидел за столом. Я посмотрела в окно над раковиной. Листья с деревьев почти облетели, и двор казался пустым, холодным. Давид поднялся и подошел ко мне. Я чувствовала жар его тела и не могла двинуться с места: он стоял слишком близко. Ветер взметнул с земли сухие листья. Трава под ними был жухлая, мертвая.
— Как это произошло?
— Это случилось не в лагере. Позже.
Когда он дотронулся до моей руки, я отстранилась от него.
— Не нужно, — сказала я. — Я не выношу жалости.
— Они жалеют нас, — сказал раввин, и мои родители согласно закивали.
— Ничего подобного! — воскликнула я, покачав головой. — Они смеются над нами.
— Ты не права, — возразил Раввин. — Они носят в петлицах желтые розы в знак солидарности с нами.
— Это издевательство.
— Тем самым они демонстрируют несогласие с нацистами, — продолжал раввин.
— Несогласие? О чем вы говорите?
Я бросила на стул посудное полотенце и посмотрела раввину прямо в лицо. За время оккупации его необъятный живот несколько уменьшился в объеме, но все еще заметно выдавался вперед. В редкой бородке застряли крошки пирога, нос и глаза у него покраснели. Изрядно поношенный лоснящийся черный лапсердак в нескольких местах был залатан.
— Хотелось бы посмотреть, как с этими желтыми розами в петлицах они отправятся вслед за нами в тюремные камеры, — с вызовом сказала я. — Или в трудовые лагеря.
— Как ты смеешь разговаривать таким тоном с рэбэ Лароном? — прикрикнул на меня отец. — Немедленно проси у него прощения.
Раввин пожал плечами.
— Ничего. Она еще слишком молода. И к тому же расстроена.
— Зря вы от меня отмахиваетесь, — разозлилась я.
— Разве мы этому тебя учили? Где твое уважение к старшим? — возмутился отец. — Ты позоришь меня.
— Папа, ты придаешь значение всяким пустякам и совершенно не заботишься о главном — например, о том, как противостоять немецкому произволу.
— Эти люди с желтыми розами в петлицах как раз и оказывают сопротивление нацистам, — вступила в разговор мама. — Я знакома с сестрой одного из этих людей, так вот они оба…
— Если они сопротивляются нацистам, почему нам приходится ютиться в этой каморке? Почему в нашей крохотной квартире оказалось еще пять семей?
— Еврейских семей, — заметил раввин.
— Шшш, они могут услышать и обидеться, — шикнула на меня мама, с озабоченным видом посмотрев на открытую дверь в коридор. — Самуил, скажи ей, чтобы она успокоилась.
— Извинись перед рэбэ.
— Если сопротивление нацистам столь велико, почему я не имею возможности учиться? Почему папа не может работать?
— И это моя дочь! — вздохнул отец. — Вы только послушайте, что она говорит. В моем доме!
— Попытайся понять, девочка, — сказал раввин. — Речь идет о моральном сопротивлении.
— В конце концов немцы устанут, — сказала мама, — и оставят нас в покое. Так всегда бывало. Вот увидишь.
— Эти люди оказывают немцам моральное сопротивление, а это очень важно, — заметил раввин. — Ты сама поймешь, когда повзрослеешь.
— Моральное сопротивление! — воскликнула я. — Неужели все вы настолько слепы? От этого так называемого морального сопротивления мы первыми же и пострадаем.
— И это говорит моя дочь! — всплеснул руками отец. — Не понимаю, что на нее нашло!
— Немцы и так уже отняли у нас все, что можно, — сказала мама. — Что еще они могут нам сделать?
— Вот именно, — согласился раввин. — Убить нас всех, что ли?
— Когда-нибудь ты убьешь кого-то этой штукой, — сказал Давид.
Я приподнялась в постели и, оторвавшись от книги, посмотрела на него. Давид достал из верхнего ящика комода пистолет.