— Почему же? Вы не правы, Ханна, — сказал г-н Зильберштейн, прислоняя свою палочку к стулу. — За соответствующее вознаграждение немцы выпускают евреев отсюда.
— Разве кто-нибудь в состоянии собрать столько денег? — спросил отец.
— Вы, например, — выпалил мой двенадцатилетний двоюродный брат Лева.
Взрослые в недоумении посмотрели на него.
— Если продать мебель, — пояснил мальчик, — как раз и наберется нужная сумма.
— На троих этих денег все равно не хватит.
— Зато хватит на одного, — сказал Лева.
— Что значит «на одного»? Их же трое!
— Пусть хотя бы кто-то один выберется отсюда, — не унимался Лева. — Я знаю одного охранника. Он помог бежать двоим знакомым евреям.
— Кто же из нас троих должен бежать? — спросил отец.
— И как в таких случаях можно выбрать? — добавила мама.
— Бежать должна ваша дочь, — сказала г-жа Хаим. — Она самая молодая.
— Слишком молодая, — заметила мама.
— У нее вся жизнь впереди. Так пусть она проживет ее где-нибудь в другом месте.
— Я никуда не поеду без родителей, — заявила я.
— Ну и зря, — парировал Лева. — Я мог бы тебе помочь.
— Я не оставлю родителей одних.
— Все знают, что ты хорошая дочь, — сказала г-жа Гринбаум.
— Слишком хорошая, — заметил г-н Зильберштейн.
Отец нарезал холодное мясо почта прозрачными ломтиками, чтобы хватило на всех. Г-жа Гринбаум принесла из кухни тарелку с только что сваренной картошкой и горсткой квашеной капусты. Я нарезала черный хлеб и поставила хлебницу посредине стола. Мама зажгла маленькую свечку.
— Настоящий пир! — воскликнул г-н Зильберштейн.
— Да, в самом деле.
— Существуют и другие варианты, — сказал Лева. — Например, уйти в подполье.
— Пожалуйста, оставим эту тему, — взмолилась мама.
— В подполье? — переспросила я. — Вот это действительно равносильно самоубийству. Только занимает больше времени.
— Связаться с подпольем скорее равносильно убийству, — поправила меня г-жа Гринбаум.
Все закивали.
— Когда им удается поймать подпольщика, они хватают заодно с ним всех родственников, — сказал отец.
— И тут же расстреливают, — добавила мама.
— Из-за одного человека погибает вся семья, — покачал головой г-н Зильберштейн.
— Они и так расстреливают целые семьи, — возразил Лева. — Ни за что.
— Слава Богу, мы еще живы, — сказала мама.
— Бог тут совершенно ни при чем, — вспыхнула я.
— Как ты разговариваешь с мамой? — одернул меня отец.
— Да еще в субботу, — поддержала г-жа Гринбаум.
— Так что же ты предпочитаешь? — спросил г-н Зильберштейн. Все перестали жевать и посмотрели на меня. — Погибнуть или все-таки попытаться вырваться отсюда?
— Я скорее покончу с собой, чем окажусь в лапах у немцев, — ответила я. — Страданий я не вынесу.
ГЛАВА 4
Страдания. Они понятия не имели о моих страданиях. Несколько крошечных кусочков хлеба в день, истертое одеяло, холодный каменный пол. Их даже не интересовало, каково мне приходится. Они только и знали, что приказывать, угрожать, заставлять меня рисковать жизнью ради нескольких евреев, которых я даже не знала. Я старалась оказывать им посильную помощь, но им этого было мало. Никто из них, оказавшись на моем месте, не сумел бы сделать большего. Они не понимали, чего мне это стоило, и не желали понять.
Я просунула нож для разрезания бумаг в щель между крышкой стола и верхним ящиком. Разумеется, он был заперт. Комендант всегда держал его на запоре. Когда я попыталась надавить на замок посильнее, рука у меня соскользнула и ударилась о стол. Я прислушалась и, убедившись, что наверху по-прежнему тихо, попробовала снова. Вторая попытка оказалась столь же безрезультатной. На третий раз я преуспела лишь в том, что согнула нож.
Ящик открыть так и не удалось. Я принялась распрямлять нож, но и тут меня ждала неудача. Теперь мне ничего не оставалось, кроме как спрятать его куда-нибудь так, чтобы комендант не смог его найти.
Я обошла кабинет в поисках укромного места. Увы — такового не нашлось даже в маленькой ванной комнате рядом с канцелярией. Шкафы и стол были слишком громоздкими, чтобы пытаться сдвинуть их с места. В конце концов я открыла окно и, не выпуская ножа из рук, высунулась наружу. Я дотронулась до земли под карнизом — она была сухая. Даже если бы я очень постаралась, мне не удалось бы забросить ножик достаточно далеко. Его сразу же нашли бы и вернули владельцу — тем более, что на нем были выгравированы инициалы коменданта. Такую приметную вещицу нельзя было выбросить на лагерный двор. Я подумала, не отдать ли нож членам лагерного подполья, которые могли бы использовать его для подкупа или каких-нибудь иных целей, но сразу же отказалась от этой затеи. Я закрыла окно и посмотрела на книжные шкафы.