Я обошла лежащего на земле заключенного. Его глаза неподвижно смотрели в безоблачное небо, рот был открыт. Я опустила свой камень рядом с только что уложенными и побежала к карьеру за очередным камнем. Надзиратели стегали кнутом тех, кто, по их мнению, двигался недостаточно проворно. Иногда конвойные пускали в ход пистолеты, а потом спихивали тела в карьер. Я присела на корточки и, прижав огромный камень к груди, попыталась с ним подняться. При этом у меня свело спину от тяжести, но тем не менее я побрела со своей ношей вверх по склону. И тут я увидела машину коменданта.
Сверкая на солнце черным лаком, она медленно двигалась вдоль дороги, которую мы мостили. Видимо, комендант прибыл с инспекцией. Когда автомобиль подъехал ближе, я чуть-чуть отступила влево, навстречу ему. Надзирательница не заметила этого. Я продолжала идти, но с каждым шагом все больше и больше отклонялась влево. Впереди, в нескольких шагах от меня, надзирательница орала на выбившуюся из сил женщину и колотила ее дубинкой. Поравнявшись со мной, автомобиль коменданта сбавил скорость. Я повернулась лицом к машине и выпустила из рук камень.
Услышав грохот, надзирательница оглянулась.
— Безмозглая сука! — заорала она и направилась ко мне. — Я научу тебя работать!
Я рухнула на камень, но при этом посмотрела на сидящего в машине коменданта.
Машина остановилась.
— Поднимайся, ты, поганая шлюха, — вопила надзирательница, пиная меня ногой. — Ты нарочно повалилась, чтобы напакостить мне. Я тебе припомню это!
Дверца машины распахнулась.
— Вставай! Вставай! — орала надзирательница, пиная меня и колотя дубинкой.
Комендант вышел из машины.
— Вставай, тебе говорят! Ты что, не слышишь, грязная жидовская шлюха? — Надзирательница вцепилась мне в руку ногтями.
Лагерная роба была мне велика. Я оттянула ворот вниз, обнажив шею до ложбинки между грудями, и встала на ноги. Комендант направился ко мне. Надзирательница застыла по стойке «смирно». Комендант посмотрел на мою открытую грудь. Я стояла спиной к солнцу, и сквозь тонкую, прозрачную ткань были видны очертания моих ног. Он поднял дубинкой мой подбородок и улыбнулся.
— Это снова ты? — сказал он. — Теперь я знаю: это судьба.
Он посмотрел на мою шею. Коснулся дубинкой моих ключиц и широко улыбнулся.
— Йозеф! — позвал он.
Адъютант вылез из машины.
— Слушаю, господин комендант.
— Распорядитесь, чтобы эту заключенную отмыли и доставили ко мне в кабинет.
— Слушаюсь.
— Я освобождаю ее от строительных работ, — добавил комендант и зашагал к машине.
— Слушаюсь, — сказал адъютант и подозвал к себе одного из охранников. — Отведите ее в канцелярию и ждите меня там.
Охранник отдал ему честь. Адъютант хмуро оглядел меня с ног до головы и молча вернулся к машине. Комендант еще раз посмотрел в мою сторону, потом сделал знак водителю ехать дальше. Сверкая на солнце и покачиваясь на колдобинах, машина поехала дальше. Когда охранник взял меня за руку, надзирательница еще раз ударила меня по спине. Заключенные недоуменно поглядывали на меня. Некоторые из женщин стали тянуть вниз ворот своих роб. Другие роняли камни, глядя на поднимающуюся вверх по склону машину коменданта. Надзирательница снова ударила меня, но я не почувствовала боли. Я ничего не чувствовала.
— Я утратила способность что-либо чувствовать, — сказала тетя Мириам упавшим голосом. Она сидела на диване у нас в гостиной. — Я просто оцепенела.
— Произошла какая-то ошибка, — сказала мама. — Этого не может быть. Они что-то перепутали.
— Да нет, — досадливо возразила тетя. У нее были красные глаза, но она уже не плакала. — Они его арестовали.
— Кого? — спросил отец.
— Бориса, — ответила мама.
— Бориса? Мужа Мириам?
— Но ведь он не еврей, — удивилась я. — За что же было его арестовывать?
— За то, что он женат на Мириам, — сказала мама, и тетя подтвердила ее слова кивком головы.
— Что за вздор! — воскликнул отец. — Как можно арестовывать человека только за то, что он женат?
— Он женат на еврейке, — возразила мама.
— Они сказали… Они называют это… Кажется, «рассеншанде», — объяснила тетя.
Все обернулись ко мне.
— «Рассеншанде» означает «осквернение расы», — объяснила я. — Это когда ариец вступает в связь с еврейкой.
Мириам снова заплакала.
— Может быть, стоит с ними поговорить? — предложил отец. — Предъявить свидетельство о браке?
— Я предъявляла, но они признали его недействительным.