Видение исчезло. Лист бумаги в машинке так и остался чистым.
Я вышла из кабинета и направилась к лестнице.
— Давид! Давид! Давай пройдемся! — крикнула я. — Мне сегодня не работается.
Я спустилась в прихожую, заглянула в кухню, вышла на заднее крыльцо. Давида нигде не было. На столике у входной двери я нашла записку:
«Рашель,
Я пошел в библиотеку поработать над книгой.
Скоро вернусь.
Целую…»
Я снова поднялась в кабинет. В доме стояла гнетущая тишина. Я не могла писать в такой тишине. Я слышала, как кровь пульсирует у меня в висках. Я слышала, как колотится мое сердце. Я больше не слышала детского смеха. Не видела лица женщины и уж тем более не могла представить себе ее голос и слова, обращенные к детям. Я не видела кошку. Я не видела даже Давида. Мне хотелось, чтобы стук пишущей машинки нарушил эту гнетущую тишину. Но лист бумаги по-прежнему оставался чистым.
Я была одна.
Я ненавидела одиночество.
Я ударила по клавише — наугад, просто для того, чтобы прогнать эту тишину, хоть чем-нибудь заполнить белый лист. Я напечатала еще одну букву. Еще. Еще семь.
Я посмотрела, что у меня получилось:
«Концлагерь».
Я столкнула машинку со стола.
ГЛАВА 6
— Концлагерь, концлагерь. Только это я и слышу, — с досадой произнес Давид. — Я не хочу говорить о концлагере. Я хочу говорить о ребенке.
— Но я и говорю о ребенке. Ты знаешь, что у меня не может быть детей, — сказала я. — Из-за пребывания в лагере.
Я вышла из ванной, завернувшись в полотенце. Голова была обмотана вторым полотенцем. Давид не стал муссировать эту тему. Когда я села на пуфик, он подошел ко мне сзади и, размотав полотенце у меня на голове, стал вытирать мне волосы. Потом отложил полотенце и взял гребень. Я закрыла глаза и прижалась к нему спиной. Он бережно расчесывал спутавшиеся концы моих волос. Он все делал аккуратно. Без спешки. Он так осторожно водил гребнем, что я ни разу не ощутила даже малейшей боли. Он никогда не причинял мне боли. Мокрые волосы спадали мне на плечи и спину. Когда Давид наклонился, чтобы положить гребень, его теплая щека коснулась моей.
— Я люблю тебя, Рашель.
Он обнял меня, и я прижалась к нему. Он целовал меня в ухо, в шею, в плечо. Я хотела, чтобы он ничего не говорил, а только крепко сжимал меня в своих объятиях. Я коснулась его лица.
— Мы можем усыновить ребенка, — сказал он.
Я открыла глаза. Он разомкнул руки и взял небольшую папку.
— Посмотри, мне дали это в агентстве, которое…
— Мы не можем никого усыновить.
— Почему?
— Потому что не будем знать, чей это ребенок.
— Я уверен на все сто процентов, что это будет не его ребенок, если тебя смущает именно это.
— Мне не до смеха, Давид. Мне не нужен чужой ребенок.
Я провела гребнем по волосам. Тяжелые влажные пряди холодили мне спину и плечи.
— Мы могли бы усыновить сироту, еврейского ребенка, потерявшего родителей во время войны.
Я посмотрела на Давида в зеркале.
— Я вижу, ты серьезно все обдумал.
— Я хочу ребенка, Рашель.
— А если я не хочу?
— Вся моя семья погибла в лагере, — сказал он.
— Моя тоже.
— Я хочу иметь семью, Рашель.
— У тебя есть я.
— Я хочу ребенка.
— Ты хочешь сказать, что мое мнение для тебя ничего не значит?
Он швырнул папку на пол.
— Я хочу сказать, что не позволю прошлому разрушить мою жизнь.
Он стал ходить взад-вперед по комнате, сжав кулаки. Я вытерла пар с зеркала.
— Я не желаю всю жизнь провести в лагере.
Я отвернулась от запотевшего зеркала и посмотрела ему в лицо.
— Мне удалось бежать из нацистского лагеря, Рашель. И я не позволю тебе снова превратить меня в узника.
— После твоего побега, — сказала я, — они убили твоих родителей.
Давид холодно посмотрел на меня и принялся неторопливо подбирать с пола бумаги, аккуратно складывая их одну к одной. Потом подровнял стопку и положил в папку.
— Ты не совершила побега, — сказал он. — Где же твои родители?
— Где твоя мама? — спросила я. — Что ты здесь делаешь один?
Ганс стоял на лестнице, ведущей из канцелярии в жилую часть дома, и громко плакал. Он уже научился ходить. Видимо, малыш самостоятельно спустился по ступеням и теперь стоял на лестничной площадке и безутешно плакал.
— Ты не можешь подняться наверх? — тихонько, чтобы никто не слышал, спросила я. — И поэтому плачешь?
Комендант вместе с адъютантом отлучились по делам. Я стояла в дверях канцелярии и смотрела на плачущего ребенка.