— А что я могу сказать, Ханна? Ты же знаешь, как она упряма.
— Кончится тем, что он отправит ее вместе с нами, — сказала мама и потянула меня за рукав.
— Что мы можем сделать? — пожал плечами отец.
Я захлопнула за собой дверь.
… — Что мы можем сделать? — спросила я. — Мы всего лишь узники.
Ревекка стояла и смотрела на меня, пока остальные жадно запихивали себе в рот принесенные мною хлебные крошки и картофельные очистки. Шарон плюнула в меня, когда я предложила ей затвердевшую сырную корку. Другой заключенный живо выхватил ее у меня из рук.
— Это все, что ты принесла? — спросила Ревекка.
— Как же, от нее дождешься еще чего-нибудь, — прошипела Шарон.
— Нет, — сказала я. — Я выполнила свое обещание.
Я вынула из-за пазухи небольшой сверток. Ревекка развернула его и кивнула.
— Этого не хватит на всех, — буркнула Шарон.
— Это все, что мне удалось достать, — сказала я. — Он никогда не расстается со своим пистолетом.
— Это уже что-то, — смягчилась Ревекка.
— Да тут самый мизер! — возмутилась Шарон. — Она сделала это нарочно, чтобы сорвать наши планы.
— У вас все равно ничего не получится, — проговорила я.
— Получится, — сказал один из мужчин.
— У нас есть гранаты, — с вызовом добавила Шарон, — и кое-какое оружие.
— Главное — напасть на коменданта, когда он один, — сказала Ревекка.
— На коменданта? Но вы говорили, что…
— Или на худой конец, когда он вдвоем со своим адъютантом, — сказала Ревекка, раздавая своим товарищам патроны. — С двумя мы как-нибудь справимся.
Я дотронулась до руки Ревекки, и она вскинула на меня глаза.
— Но вы говорили, что эти патроны предназначены для охранников в «пекарне».
— Считай, что мы передумали, — сказала Ревекка.
— Или просто обвели тебя вокруг пальца, — ухмыльнулась Шарон.
— Нет, вы не можете этого сделать! — воскликнула я. — Если с ним что-то случится, они поднимут на ноги весь лагерь.
— Ну и пусть. Это лучше, чем ждать, пока они нас перебьют, — сказала Ревекка.
Они принялись рыть руками мокрую землю, чтобы спрятать оружие и боеприпасы. Завернув их в тряпицу, они положили все это в ямку и присыпали ее сверху землей.
— У вас мало шансов на успех, — сказала я.
— Ничего, мы попытаемся сделать все, что в наших силах, — ответила Ревекка. — Ты же отказываешься снабдить нас пистолетами.
— Шкаф, в котором они хранятся, заперт. Я уже говорила вам об этом.
— Ты много чего нам говорила, — не преминула съязвить Шарон. — Но это не значит, что твоим словам можно верить.
— Когда он снова собирается в город? — спросила Ревекка.
— Зачем ты ее спрашиваешь? — сказала Шарон.
— Она единственная, кто имеет к нему доступ, — объяснила Ревекка.
— Вот именно. Она его предупредит.
— Не думаю.
— Из вашей затеи ничего не выйдет, — повторила я.
— Двое чехов прикончили Гейдриха, — заметила Шарон. — Если им удалось это с Гейдрихом, то с комендантом мы как-нибудь справимся.
— Двое чехов прикончили Гейдриха, и за это немцы уже казнили сто пятьдесят евреев в Берлине, — сказала я, — и всех евреев в Лидице…
— Хватит, — прикрикнула на меня Ревекка. — Я думаю, мы поняли друг друга.
— Я пытаюсь вам помочь, — сказала я.
— Мы не собираемся слушать комендантскую шлюху, — огрызнулась Шарон.
И они пошли прочь от меня.
— Куда же ты? — остановил меня заключенный, удерживая за руку. — Ты что, не понимаешь? Ты свободна. Они сбежали.
— Кто сбежал?
— Немцы. Все их офицеры. И комендант тоже.
Земля гудела от сыпавшихся с неба бомб, где-то совсем рядом непрерывно рвались артиллерийские снаряды, здание канцелярии ходило ходуном, того и гляди готовое рухнуть. В короткие промежутки между свистом падающих бомб и неистовым грохотом взрывов я слышала возбужденные голоса заключенных.
— Они все смылись, — повторил заключенный и потянул меня за руку.
— Все? И комендант тоже?
— Осталось лишь несколько охранников, но они с минуты на минуту дадут деру.
— Утром я слышала голос Ганса, — сказала я.
— Комендант сбежал. Еще ночью.
— Я слышала, как его жена звала Ильзе.
— Говорят же тебе, их уже нет здесь. Осталось только несколько охранников.
— Значит, он уехал?
— Они все удрали! Мы свободны!
В кабинет ворвалось несколько заключенных с оружием и продуктами в руках. Они были грязны, измождены до крайности, но в их глазах сияла сумасшедшая радость. Некоторые напялили на себя немецкую форму. Один из заключенных, прихрамывая и крича что-то на непонятном мне языке, подошел к шкафу, где хранилось оружие, и выбил стекло. Другой взломал бар, и все кинулись к нему, с готовностью разевая свои алчущие беззубые рты. Кто-то принялся выбивать оконные стекла. Еще один стал рубить стол коменданта топором. С криками и воплями они громили и крушили все, что встречалось им на пути. Заключенный, первым ворвавшийся в кабинет коменданта, схватил меня за плечи и начал трясти изо всех сил.