— Мы свободны! — кричал он. — Ты что, не понимаешь? Мы свободны!
— Свободны, — повторила за ними я, не двинувшись с места.
Дядя Яков и отец не двигались с места, хотя я звала их.
— Дядя Яков! Папа!
Студенты университета сгружали книги с телег и грузовиков и бросали их в разведенный посреди площади костер. В окнах оперного театра отражались языки пламени.
— Долой прогнившую культуру! — скандировали студенты.
В огонь полетело еще несколько томов.
— Долой фальшивые идеалы свободы!
Гора охваченных пламенем книг становилась все выше.
— Может быть, тебе стоит повременить с эмиграцией, Самул? — Говорил отцу дядя Яков. — Подожди, когда страсти немного улягутся.
— Папа! Дядя Яков! — снова окликнула я их.
— Боже мой! Что ты здесь делаешь? — спросил дядя Яков, обернувшись.
— Мама беспокоится, — сказала я. — И тетя Наоми тоже. Они просят вас вернуться домой.
— Как ты нас разыскала? — удивился дядя. — Ты же еще совсем ребенок.
— Пойдемте домой, — сказала я.
— Как это Наоми тебя отпустила? — недоумевал дядя Яков. — Ей следовало бы знать, что сейчас не самое подходящее время для вечерних прогулок.
Плюгавый немец в аккуратном костюмчике заковылял к одному из грузовиков, С помощью студентов он водрузился на грузовик и заговорил, возвышаясь над толпой.
— Мы должны положить конец еврейскому засилию в университете, — вещал оратор, сотрясая кулаками ночной воздух.
Студенты смотрели на него во все глаза и аплодировали, оглашая площадь восторженными воплями.
— Еврейские орды должны быть подвергнуты безоговорочному истреблению!
Толпа ответила одобрительным ревом. От костра во все стороны летели искры. Пламя пожирало все новые и новые книги. Их страницы корчились в огне и обращались в пепел. В раскаленном воздухе пахло дымом.
— Папа! — тихо позвала я и потянула отца за рукав.
Дядя Яков взял его под руку с другой стороны, и мы повели его прочь. Когда отец оступился, споткнувшись о валявшуюся на земле книгу, я увидела, что лицо его мокро от слез. Стоящий на грузовике человечек продолжал ораторствовать, простирая руки к ночному небу, а студенты вторили ему восторженным гулом.
— И пусть земля дрогнет у нас под ногами, если мы отступим! — несся нам вслед голос плюгавого оратора.
ГЛАВА 10
Я дрожала, стоя под струей холодной воды. Надзирательница швырнула мне мыло и кусок грязной рогожи.
— Отмывайся как следует, ты, грязная еврейка.
Едкий запах щелочи обжег мне ноздри. Рогожа была в коричневых пятнах, но это была не грязь. Царапины саднили от мыла. Я терла себя изо всех сил, пока не покраснела моя кожа. Поскользнувшись, я ударилась локтем и плечом о каменную стену: на этих местах наверняка появятся синяки. Надзирательница ухмыльнулась. Попыхивая сигаретой, она смотрела, как я смываю с себя лагерную грязь.
— Не забудь про волосы, — рявкнула она. — Я имею в виду там, на голове.
Я принялась драть свой скальп, запрокинув голову, чтобы пена не попадала мне в глаза. Но это не помогло. Мыльная вода стекала по лицу, от нее щипаю глаза. Надзирательница протянула руку и, выхватив у меня мыло, включила кран. Ледяная струя колола кожу, как иголками. Когда надзирательница завинтила кран, меня била дрожь. Она заставила меня повернуться. Над дверью красными буквами было написано: «Unreine Seite» — «Грязная сторона». Надзирательница ударила меня дубинкой и снова швырнула мне мыло.
— Тебя ждет комендант, безмозглая еврейка, а не какой-то из твоих хахалей. Давай-ка намыливайся снова.
— Снова провокация! — воскликнул адъютант, без стука ворвавшись в кабинет коменданта.
Было темно. Комендант сидел на моей койке. Пустая бутылка скатилась на пол, но не разбилась. В лагере завыла сирена. Когда адъютант зажег свет, комендант застонал и прикрыл глаза ладонью.
— Что случилось, Йозеф? Который час? Что, очередной побег?
Адъютант злобно посмотрел на меня. Комендант тем временем протянул руку за лежащим на полу мундиром.
— Хуже, чем побег, — ответил адъютант. — Они взорвали печи.