— Что?!
Комендант вскочил на ноги, поморщившись от боли, но лицо его уже не казалось таким растерянным.
— Кроме того, они подожгли четвертый блок крематория.
Комендант сунул руки в рукава мундира. Пока он застегивал его, адъютант вытащил из-под койки его сапоги.
— Охранники взяли…
— Пулеметы? Так точно.
— И собак?
— Да, господин комендант. Они окружили двор.
С помощью адъютанта он натянул на ноги сапоги и пристегнул кобуру с пистолетом. Я села на койке, завернувшись в одеяло, подтянув колени к груди и прижавшись спиной к стене. Комендант открыл шкаф, где хранилось оружие, и взял оттуда коробку с патронами. Зарядив пистолет, он закрыл коробку и поставил ее на место.
— Насколько серьезны разрушения?
— В нескольких местах горела крыша, но до утра трудно сказать что-либо определенно.
— Почему? А прожектора на что?
— Придется подождать, пока рассеется дым, — объяснил адъютант.
Комендант взял бинокль и подошел к окну. Адъютант последовал за ним. Мне и без бинокля было видно, что весь горизонт объят пламенем: красные языки огня пронзали непроглядную черноту ночи, и даже сквозь закрытые окна проникал запах гари. Комендант ударил себя биноклем по бедру, потом швырнул его в кресло и направился к двери. Пожар! В его лагере пожар! Пожар, полыхающий во всю ширь горизонта. Пожар, сводящий на нет все его усилия, лишающий его сна, открыто издевающийся над ним.
— Проклятые евреи! — в сердцах воскликнул он.
В каждом окне горели свечи. Прижавшись лицом к стеклу, я смотрела на светящиеся точки в окнах и улыбалась.
— Что ты делаешь? — спросил отец. — Что происходит?
— Сегодня утром немцы казнили нескольких наших юношей, просто так, без каких-либо оснований, — ответила я. — Мы выражаем свой протест против этой чудовищной акции.
— Все евреи выставили в окнах зажженные свечи? — спросила мама.
Сцепив руки, она пошла за мной к двери. Она стояла рядом, пока я надевала туфли.
— А это не опасно? — спросила она. — Может быть, стоит задуть несколько свечей? Они нам еще пригодятся. Разве одной недостаточно?
Я выбежала на улицу без пальто. Холодный ветер обжигал мне лицо, но я не замечала этого. Мама остановилась в дверях, отец тоже подошел к ней. Они звали меня. Я стояла посреди улицы и оглядывала дома по обеим сторонам. Повсюду, в каждом окне, горели свечи, сливаясь в одну светящуюся линию. Я обхватила себя руками, но не потому, что мне было холодно. Меня согревал этот свет. И только глаза чуть-чуть щипало от морозного воздуха.
— Самуил, скажи, чтобы она шла домой, — услышала я мамин голос. — Пока ее здесь никто не видел.
— Вот мы и дома, — сказал Давид.
Он стоял на крыльце: я услышала его голос и, перестав печатать, бросилась к лестнице. Давид поставил чемодан у двери и, обращаясь к стоявшей рядом с ним маленькой девочке, проговорил:
— Не бойся. Здесь мы живем, — потом уже мне: — Рашель! Это мы.
Он взял девочку за руку и ввел ее в дом. Увидев, как я спускаюсь по лестнице, девочка вцепилась в его руку и спрятала лицо у него за спиной.
— Знакомься, Рашель. Это — Алтея.
Девочка была такая маленькая, такая худенькая!
— Она потеряла всех своих близких, — сказал Давид. — Они погибли в лагере.
Я опустилась перед девочкой на корточки, но она еще сильнее прижалась к Давиду.
— Это — Рашель, — сказал он. — Я тебе рассказывал о ней, помнишь?
Девочка робко взглянула на меня, высунув головку из-за спины Давида. Она была невероятно худа, с ввалившимися щеками и огромными глазами. Ее лицо и шея были покрыты шрамами и болячками. Я попыталась что-то сказать, но слова застревали у меня в горле. Я не знала, на каком языке с ней говорить. Я протянула к ней руку, но мне было страшно дотронуться до нее. Я сидела на полу перед нею, сложив руки на коленях, а она смотрела на меня своими огромными глазами, по-прежнему держась за Давида и прижимаясь щекой к его руке.
— Алтея, — позвала я.
Она посмотрела на Давида.
— У нее никого нет, Рашель, — сказал он. — Совсем никого.
— Никого, слышишь ты, никого из твоих предшественниц он не приводил к себе в кабинет больше одного раза, — сказала надзирательница.
Мы шли по скользкой раскисшей глине лагерного двора. Она размахивала своей дубинкой.
— Ни одну из них он не пожелал больше одного раза, — твердила надзирательница. — Так что нечего воображать, еврейская корова.
На мне была чистая роба, без дыр и заплат и без пятен крови. Моя бритая наголо голова была повязана красным платком. Мне выдали новые башмаки, когда он послал за мной. На небе не было ни единого облачка. Сияло солнце, и в чистом небе порхали птички. Он послал за мной. И сейчас я шла к нему. Надзирательница ударила меня дубинкой по руке. Я посмотрела на нее.