Если ты действительно любишь кого-то, то не существует способа скрыть эту любовь. А значит, ты обречен страдать.
Он посадил ее в поезд, нежно поцеловал и сказал, что она поступила очень храбро, сказав ему все прямо.
Когда поезд тронулся, он увидел, что по ее лицу, такому родному и близкому, катятся слезы.
– Не унывай, – сказал он ей одними губами, улыбаясь и махая рукой. Его собственные чувства были крепко заперты за внешним фасадом мужественности. Выпрямив плечи, он бодрым шагом покинул вокзал.
В течение этого года Тэра была его другом, его возлюбленной, его критиком, судьей и союзником. Он позволял ей лепить его характер. Без нее он не был бы тем, кто он есть сейчас.
Тэра провела два тяжелых дня, обходя местные рестораны, и, наконец, нашла работу официантки в вечернее время в маленькой итальянской траттории в десяти минутах ходьбы от дома. Это была тяжелая работа, но все лучше, чем быть безработной и каждую среду стоять в длинной грустной очереди неудачников, доказывая право на государственное пособие.
Зарплаты вместе с чаевыми хватало на то, чтобы давать матери небольшую сумму на ведение домашнего хозяйства и начать откладывать деньги для оплаты уроков игры на скрипке, которые она собиралась брать у кого-нибудь из известных педагогов.
Она разбила сердце отца, взбунтовавшись против его страстного желания видеть свою дочь в мире музыки. А теперь все, что она хотела, – это играть.
Весь день, пока мать находилась на работе, она занималась без перерыва. У нее была глубокая потребность брать в руки драгоценный инструмент отца и играть на нем. За этим изнуряющим режимом не стояло какой-то конкретной цели. Что-то просто толкало ее изнутри. Как будто она должна была за несколько недель наверстать упущенное за два года.
Тэра начала с нескольких базовых упражнений, отрабатывая технически сложные моменты, которые, по словам ее отца, должны быть в безукоризненном рабочем состоянии, чтобы можно было во время исполнения сложного произведения не думать о них, а полностью сосредоточиться на интерпретации. После этого она перешла к коротким пьесам Баха, затем к отрывкам из его сонаты для скрипки и фортепьяно. Время от времени она позволяла себе роскошь полного, большого концерта – она играла его на фоне звучания оркестра с одной из виниловых пластинок из коллекции отца.
Как раз в тот момент, когда она была увлечена подобным занятием – она играла мощный концерт Элгара, вспотев от усилий, – Тэра с изумлением заметила за окном высокую фигуру Сола Ксавьера, который смотрел прямо на нее.
Какая-то пружина развернулась внутри нее, когда их глаза встретились. Несколько мгновений она, оцепенело, смотрела на него. Ксавьер показал жестом на дверь, прося, чтобы она открыла ее.
Он вошел и остановился в прихожей, глядя на нее сверху вниз. Слабая ироничная улыбка скользнула по его лицу.
Тэра в притворном отчаянии развела руки.
– Прошу прощения, я не одета, – сказала она, пытаясь понять, каким образом, черт возьми, он здесь очутился.
Она была вновь поражена внутренней силой этого человека, его магнетическим, пугающим обаянием. Это обаяние создавало вокруг него что-то наподобие мягкого ореола, который, казалось, освещал все вокруг. Ксавьер смотрел на нее в спокойном молчании, и у Тэры появилось ощущение, что она стоит в свете прожекторов, которые безжалостно обнажают все ее маленькие человеческие слабости и недостатки.
– Элгар, – произнес он, кивая головой в направлении стереодинамиков, из которых лилась музыка.
Тэра кивнула.
– Я играла под запись. Я знаю, что этот метод не одобряется, но такая игра бывает полезной.
Он слегка приподнял бровь, но не высказал никакого мнения.
– Я приехал с предложением для тебя, – сказал он, проходя следом за ней в гостиную и усаживаясь на диван.
Тэра выключила музыку. Ее нервировало то, что ее застали за этим занятием. И даже диск был записан не Ксавьером!
Она вопросительно посмотрела на него.
– У тебя ведь нет сейчас работы, верно? – спросил он.
Тара рассказала о ресторане, но он только отмахнулся. Это не считалось.
– Я близок к тому, чтобы занять должность музыкального директора и главного дирижера оркестра Тюдоровской филармонии, – сказал Ксавьер. – Я серьезно обдумываю это предложение.