А тут и автобус, подкинув их в последний раз на канавке, съехал с дороги на булыжную площадь. Ещё чуть проехал и остановился против старинного церковного собора. Золочёные маковки куполов, кресты — всё, конец привычного пути. Шофёр выключил мотор, открыл обе двери, и пассажиры молча пошли к выходу. Каждый в свою дальнейшую судьбу.
Пошёл и Андрей за своей попутчицей, но видел теперь только её спину. На выходе, за дверью, на него опрокинулся ярко синий свет догорающего сентябрьского дня. Несостоявшаяся судьба, короткая радость в приталенном жакетике, стройная и фигуристая, с чудными глазами, уходила всё дальше.
С крыши зелёной церкви, роняя перья, посыпались голуби — в воздухе замельтешило от них. По глазам ударили, теперь уже сиянием раззолочённых маковок, сразу 12 куполов. А тишина, неожиданная после гула большого города и только что утихшего мотора, отключила Андрея от его заметавшихся мыслей и чувств — будто оглох. Видел только круглый булыжник под ногами, да лошадиный помёт между камней, истёртый в махорку. Возле телеграфного столба стояла, запряжённая в телегу, лошадь с понуро опущенной головой. Привязав её к столбу, возница ушёл, видно, в буфет. Пахло конским потом, зерном, привозимым крестьянами на базар. Но базар — вот он, рядом с церковью — уже не работал, никого там не было, виднелись лишь пустые столы под навесами. В бледном небе всё ещё трепетали голуби. От них уплывали в вышине длинные перья истаявших за день облаков — медленные, почти прозрачные. И казалось, что обрывается и тоже куда-то уплывает обиженное сердце.
Женщина уходила к автобусной остановке на Вольное. Остальные спутники-пассажиры, словно воробьи, сыпанули с площади, кто к бочке с пивом, кто в город, кто в буфет при столовой — виднелась вывеска с белыми буквами: "Буфет". Над площадью остывала бездонная синь с прожилками тающих на закатном солнце перистых облаков, уже далёких, прощальных. И показалось, приглушённо простонали колокола на соборе — тоже прощально, почти погребально. Тишина от этого напряглась и, словно застыла, став… мёртвой.
Андрей посмотрел на множество белевших на земле окурков, семечную шелуху и снова перенёс взгляд на автобусную остановку на Вольное. Его ушедшая судьба пристроилась там к небольшой очереди и выделялась на её фоне необычной осанкой, полной достоинства и красоты. С чем он мог подойти к ней? Сказать-то нечего. Не о том же, что женат, но вот встретил её, настоящую. Примет за ненормального. Значит, надо уходить в свою вечность. И он пошёл, чувствуя, что с каждым шагом удаляется от родного человека всё дальше, хотя ещё шёл по площади не от родной души, а вроде бы к ней. Почти поравнялся, а потом двинулся наискось, к белому слову на зелёном фоне, означавшему какую-то бессмысленность — "БУФЕТ". И уже знал, заходя за угол здания, что утрачивает эту женщину навсегда.
Направляясь к дому матери, автоматически сворачивая в переулки, знакомые с детства, Андрей жаловался, неизвестно кому: "Ну, почему мне упорно не везёт? Столько лет ждал встречи с такой женщиной и не имею права даже подойти к ней! Только потому, что, вроде бы, ничего не произошло, формально не было? Но как же не было, когда я точно знаю, что было, было! Я не мог ошибиться. А может, я… уже разучился быть мужчиной? Совершать поступки? Даже во имя любви… Для меня важнее всего какие-то правила? Внешний этикет? Ну, нет, это уж Бог знает, что! Какое-то лицемерие пополам с трусостью…"
Он остановился, закурил и повернул назад. Сейчас он подойдёт к ней, отзовёт из очереди в сторонку и скажет: "Прошу меня извинить, но я решил всё же вернуться! Скажите мне только одно слово: я правильно сделал, что вернулся, или нет? Да — или нет? Всё остальное я объясню вам потом, я не сумасшедший, нет… Я влюбился в вас".
С каждым шагом намерение его всё крепло, слова находились всё убедительнее, и он уже твёрдо знал, верил в то, что она не оттолкнёт его, поймёт всё правильно. Ведь и с нею же произошло то, что и с ним! Не будет же она, интеллигентка, ханжить.
Он появился на булыжной площади, когда очереди на Вольное уже не было. Не было и женщины с тихим светом из глаз. Вдали лишь пылил автобусик, увозивший её. Всё, опять опоздал. Ноги похолодели, начали наливаться свинцом, и словно оборвалось что-то в душе. Опять перед ним стоял огромный деревянный собор с золотыми крестами и куполами. Но видел он их размыто, будто сквозь дождь. И всё плыли по небу, истаявшие за день, прозрачные облака. А мимо шли призрачные тени похожих друг на друга, безликих людей.