— Ой, подвезло разве на путёвки, Андрюшенька?! Повезло, что мы встретились! Могли ведь не встретиться никогда!..
— Верно. А ты где там работаешь?
Она назвала мудрёное название своей проектной организации и добавила:
— Это прямо на набережной. А отдел, в котором я теперь, недалеко от Дома офицеров. Я бегаю в их буфет на обед.
— Так это же рядом со мной! — обрадовался он. — Будем теперь вместе обедать. Только не в офицерской столовой, а у меня в мастерской! Я беру свой обед дома, и с этими "тормозками" — на работу. Мастерская у меня в подвале: я там — один. Хозяин! Нам никто даже не помешает.
— Мамочки! — всплеснула Людмила руками. — Просто не верится, что такое счастье привалило! Пошли тогда спать, раз у нас так всё хорошо. А то скоро закроют везде… — Торопясь, она потащила его за собой, стуча каблучками на кирпичных ступенях, ведущих от Генуэзской крепости вниз.
Там, внизу, было слышно, как выплёскивается на берег раскачавшееся в шторме море. Оно обвально ухало, прощально вздыхало. А для них погода не казалась уже штормовой. Оборачиваясь к Андрею, Людмила радостно проговорила:
— Так ведь нам и ехать завтра в одном поезде! Какой у тебя вагон?
— 7-й. А у тебя?
— 5-й. Только меня будет встречать муж, Андрюшенька!.. — испуганно добавила она, не зная, как быть.
— Меня тоже будут встречать. Но ничего. Сделаем вид, что незнакомы… — Голос у Андрея был счастливым. — Ох, и посидим же утром с тобой под шторм на "бочках"! Бросим в море монетки, попрощаемся, и… просидим до самого автобуса, да?..
Глава четвёртая
1
Дома Людмила боялась проговориться о своём отпуске в каких-нибудь деталях — ляпнуть что-нибудь или нечаянно назвать мужа Андрюшенькой. Но недоразумение вышло из-за имени собственного, неожиданно поразившего её:
— Люська, — привычно позвал Николай вечером, закручивая гайку на кухонном кране, — подай ключ "на 17". На подоконнике забыл…
Она подала, но с обидой:
— Коль, не надо называть меня больше Люськой.
— Почему? — удивился он.
— Мне уже 26 скоро. Ребёнок растёт. А вы всё — "Люська" да "Люська"! Нет больше Люськи — кончилась.
Он с удивлением посмотрел на неё, но промолчал — что-то понял, должно быть. А она уже боялась другого: не преодолеет себя через час, когда придётся принадлежать Николаю и отвечать на его поцелуи.
Но как-то оно всё постепенно утряслось. Отвращения к мужу не было, было более мощное чувство — своей вины перед ним. Да и не собиралась она его покидать. Значит, нужно как-то подстраиваться под новые отношения, приспосабливаться и терпеть — у неё семья, общий ребёнок. А главное, ведь сама-то была счастливой, почти каждый день виделась и отдавалась Андрею в его мастерской. Чего же ещё нужно?.. О таком "французском", как сказал Андрей, повороте событий другие могут только мечтать. А у них — словно подарок судьбы, неизвестно за что, хотя и живут не во Франции. Значит, вариант у них теперь — уже не самый распространённый. Но и не редкий: они теперь — любовники.
Людмиле нравилось у Андрея. Мастерская была хотя и без окна, однако же уютная, тёплая, с большой электролампочкой на потолке, от которой было светло, как днём. Был шкаф для одежды и бумажных эскизов Андрея. Хороший письменный стол, в котором он держал не только краски и кисти, но и тарелки, стаканы, вилки с ложками, электроплитку. Но главной роскошью считался, конечно же, большой и широкий диван. Вернее, это был не диван, а жёсткий лежак, сколоченный из досок, покрытый фанерой и обтянутый дерматином. Андрей сам его себе сколотил, ещё не зная, что пригодится не только для отдыха. Под дерматин он уложил слой поролона для мягкости. В качестве изголовья приколотил наклонную фанеру. Весь чёрный, лежак этот напоминал громадный диван.
Когда Людмила приходила, Андрей запирал дверь на засов, и они целовались. От батареи парового отопления шло приятное тепло, и тогда Андрей начинал постепенно раздевать её, прикасаясь пальцами к оголяемому телу. Иногда ей казалось, что эти его прикосновения, особенно, когда снимал с неё бюстгалтер, трусики, ей были дороже самой близости — сплошные сладкие токи, волнующее блаженство. Его поглаживания никогда не были ни грубыми, ни торопливыми. И только после того, когда её начинало трясти от любовного озноба, он раздвигал ей своими коленками ноги и, опираясь на локти, ложился на неё, мускулистый и голый, входя в неё своей сладкой, напрягшейся плотью. Тогда начиналась такая близость, какой никогда, ни одного раза, не было с мужем даже во времена их первой влюблённости. Николай был торопливым, неумелым, заботился только о себе. Что происходило с нею, его не интересовало. До встречи с Андреем она и не знала, что близость может быть такой желанной и сотрясающей. Андрей замирал, когда нужно. И ждал, только целуя, но не двигаясь, чтобы продлить ей блаженство. А потом, когда её "отпускало", продолжал по её просьбе: "Растерзай, растерзай!.." Он был много выше мужа. Крупнее, мощнее. Занимался зарядками, бегал. У него и плоть была мощной. Она любила к ней прикасаться. Ощупывать, чувствуя, как там всё затвердевает, будто палка.