Прошло несколько секунд, обольстительная брюнетка смотрела на меня. Её взгляд говорил: «Ты, конечно, враль ещё тот, но очень милый. И я согласна тебя слушать дальше».
Тут загрохотал подъехавший поезд. Чтобы не рвать глотку, я решил взять паузу и продолжить приятное общение с красавицей в приватной тесноте вагона. Двери отворились. Людской водоворот подхватил меня и потащил в душную глубину, обещавшую теперь маленькие мужские радости. Каково же было моё разочарование, когда я обнаружил, что красавица осталась на платформе. «Ещё немного и она навсегда исчезнет из твоей жизни», – больно кольнуло в голове. Эта мысль заставила испытать острое сожаление. Выбраться из вагона не представлялось возможным и тогда, глядя ей в глаза, я громко крикнул, стараясь перекричать гудевшую толпу.
– Где!?
Прежде чем ответить, она таинственно улыбнулась, а потом сделала неопределённый жест рукой и что-то сказала. Что именно? Я не расслышал. Двери захлопнулись и поезд, стуча колёсами, умчал меня от весёлой брюнетки в тоскливую кишку туннеля.
* * *
Намеченная деловая встреча прошла на редкость успешно.
Удостоивший меня вниманием важный дядя, внешне походил на некий гремучий коктейль, где смешались в единое целое толстый адвокат и толстый бандит. Но мысленно я его обозвал жирной рыбиной. Звали рыбину Виктором Николаевичем.
Пока я его обзывал, он закончил чтение и небрежно подвинул папочку своему яйцеголовому подручному, который немедленно в неё углубился, а сам лениво покосился в сторону окна, заплёванного снаружи реденьким дождиком, и промямлил многозначительно и устало:
– Да, кончилось лето.
Потом обратил непроницаемый взгляд на меня, откашлялся и объявил равнодушно:
– Любопытно.
– И только? – уточнил я, вежливо улыбаясь.
– Весьма любопытно, – натужно пробормотал он, едва не зевая. – Я подумаю, что можно сделать, – и чуть помедлив, прибавил рассеянно, как бы между прочим. – А сколько ты хочешь?
– А разве Михаил Александрович вам не говорил? – ответил я вопросом на вопрос, читая как открытую книгу все театральные ужимки этой, уже трепыхавшейся на моём крючке, жирной рыбины.
– Кажется, что-то говорил, но ты продублируй – с тебя не убудет.
– Я хочу тридцать процентов, плюс фиксированные бонусы по каждой сделке.
– Это много.
– Это справедливо.
– Молодой человек, кто же в наше время рассуждает о справедливости? – важный дядя мерзко захихикал. Его подручный на минуту отвлёкся от моих литературных трудов и составил ему компанию. Я счёл уместным превратить дуэт в трио и захихикал вместе с ними. Должно быть, вышло забавно.
– Хорошо, Вадим, – подвёл итог нашей встречи важный дядя, – договоримся таким образом: предварительно – «да», но три дня на формальности… а потом встретимся ещё разок и поторгуемся. Рад был познакомиться.
Я понял, что аудиенция окончена.
* * *
На вечеринке у Пустоваловых было неизменное «оливье», холодец и селёдка под шубой, «лаконичные» тосты, от которых нещадно клонило в сон, хоровое всхлипывание под гитару и караоке, бесконечные перекуры на балконе, интервалы между которыми стремительно сокращались с каждой выпитой рюмкой, танцы до упаду и споры до хрипоты.
В какой-то момент вакханалию разбавила равнодушная фраза:
– Опять напился, как свинья.
Фразу произнесло холодное бездушное существо, которое по какой-то нелепой случайности уже семь лет кряду доводилось мне женой.
– Как конь. Иго-го! – я ухмыльнулся пьяной ухмылкой в ответ.
– Да пошёл ты, – она отвернулась.
Я подхватил застольную песню и окинул рассеянным взглядом захмелевших собутыльников. Мои глаза встретились с глазами именинника Семёна. Раньше он был моим одноклассником, а теперь трудился в одной силовой конторе и, пользуясь служебным положением, помогал мне улаживать проблемы с другими силовыми конторами и не только.
– Пойдём, покурим, – он кивнул в сторону двери.
– Пойдём, – согласился я.
* * *
Уединившись на лестничной площадке, где какой-то заботливый человек оставил на подоконнике консервную банку для окурков, мы закурили и отрешённо уставились на капли дождя, медленно сползающие по оконному стеклу.
– Этот твой Виктор Николаевич очень скользкий тип с тёмным прошлым, – сказал Семён. Его язык слегка заплетался.
– Жирная рыбина.
– Она самая, – кивнул Семён.