Она окинула взглядом грудь Корбей и спустилась ниже, к животу. Злоба и боль обиды охватили ее. Ни одну женщину она так не ненавидела в эту минуту. Почему у нее будет… ребенок, которого никогда не будет у Луизы. А она о нем так мечтала.
Зависть сжала ее сердце, и она почувствовала горечь во рту. Но прочь эти мысли. Ее ждут величие и слава. Эта ночь так значительна, что сейчас не место унынию и сожалениям.
Утро может принести победу и радость, но, быть может, и смерть. Она закрыла глаза, вновь слыша шум толпы в Орлеане, дыхание людей, хрупкое, колеблющееся равновесие между опасностью и удачей, обострявшее каждое ощущение. Она вздрогнула, переполненная чувством восторга при воспоминании о своем триумфе в Орлеане. Она схватила изящную руку Корбей и хрипло проговорила:
– Может быть, вы уже жалеете, что решили нам помогать? Тогда как быть с сетованьем солдат, которые тронули ваше сердце и заставили вас присоединиться к нам? Уж не хотите ли вы все забыть?
– Нет, я верна Фронде. У меня нет любви ни к регентше, ни к Мазарини. Но я не могу забыть о цене, которую, может быть, придется платить завтра. И я не перестаю удивляться каждому, кто и в самом деле может желать такого развития событий. Какая тогда разница?
Ответ Луизы звучал жестко:
– Разница есть. Мы должны верить в победу, бороться за нее до последнего. Иначе мы потеряем Францию. Не завтра, не через месяц, возможно, даже не через год, но если день победы Мазарини придет, то платой будет потеря самостоятельности Франции и наших надежд на воцарение короля Людовика. – Она выпрямилась. – Вы не боитесь, что Мазарини отправит Людовика прямиком на тот свет? О, конечно, не сам. Королева так увлечена этим человеком, что ничего не заподозрит, если Людовик XIV заболеет и умрет.
Корбей в ужасе отшатнулась.
– Яд? Он не посмеет.
Луиза покачала головой.
– Это будет не первый случай в истории Франции, когда ее король неожиданно умирает от обычной болезни. – Ее следующие слова вырвались непроизвольно: – Завтра мы освободим Францию от Мазарини и его испанской суки. Тогда я обвенчаюсь с Людовиком. – Она устремила напряженный взгляд на Корбей. – Его мать сама сказала это, когда я впервые увидела новорожденного короля, своего кузена. Тогда мы вдвоем взойдем на трон, и никто не сможет отнять его у меня. Я буду королевой, и династия Бурбонов снова будет править Францией. – Ее слова колоколом звенели в душном, жарком воздухе. – Я рождена для завтрашнего утра. Меня не возьмет пуля, не заденет стрела. Бог защитит меня, и трон Франции будет великим призом.
Широко раскрыв глаза, Корбей прошептала:
– Боже, спаси Францию.
Принцесса оперлась на каменный подоконник, устремив взор на звезды, мерцающие сквозь висящий над Парижем туман.
– Он спасет, и я буду его орудием.
Филипп наблюдал за игрой в кости на столе при желтом свете фонаря. Кто-то спал перед боем, кто-то пил и хвастался любовными похождениями. Кто-то просто сидел в стороне, уставившись на пламя лагерных костров, тускло горевших в дымке жаркой летней ночи.
Филипп сел к игрокам. Он любил эту игру.
Было нечто притягательное в элементе случайности, прихотливой смене удачи и невезения в ходе игры. Когда он выигрывал, то выигрывал много и уходил из-за стола с набитым кошельком, уверенный, что госпожа Удача была сегодня за него. Если он проигрывал, то утешал себя тем, что судьба посылает кому-то смерть на поле боя, а он до сих пор цел и невредим.
Под тентом офицерской палатки было душно, несмотря на то что вход был открыт и туда проникал свежий ночной воздух. Тусклый свет фонаря над столом освещал несколько походных коек у стенок, где в беспокойном сне лежали несколько офицеров.
Филипп встряхнул кубики и бросил их на стол.
– Семь. Я выиграл. – Он смел несколько золотых монет со стола.
Старый Жютте, командир королевских гвардейцев, поднял бровь.
– Разве вы не знаете, Корбей, как опасно выигрывать в ночь перед сражением у своего командира? Хотя я только чуть выше вас по званию, у меня будет возможность весьма неприятно отомстить за проигрыш. – Легкая улыбка смягчила шутливую угрозу.
Филипп, зевнув, опустился на походный стул.
– Сир, я знаю, что вы настоящий игрок. Один из тех, кто проигрывает с достоинством. Я готов продолжить игру, если вы пожелаете.
Жютте встал и отошел в сторону.
– Я сегодня уже проиграл достаточно. Думаю, пора остановиться. – Он прошел между двумя койками и замолчал, глядя на светлеющий восток. – Через пару часов рассветет. – Он подозвал к себе Филиппа и доверительно прошептал ему на ухо: – Ваш отец вечером спрашивал о вас. Почему бы вам не пойти сейчас и не поговорить с ним? В его палатке пока еще горит свет. Я уверен, он будет рад поговорить с вами перед завтрашним днем.
Филипп сжался. Меньше всего он хотел бы сейчас, перед битвой, ублажать своего отца. Он по горло сыт его поучениями.
– Я ценю вашу заботу, сир, но уж лучше продолжу игру.
– Что за молодежь пошла? – вздохнул Жютте. – Почему вы не хотите тратить время на ваших старых отцов? Я тоже ничего не слышал о Жорже уже почти неделю.
Филипп посмотрел на палатку маршала, стоящую в конце поля.
– Мы с отцом редко разговариваем друг с другом.
Жютте покачал головой и грустно улыбнулся.
– Вот так же и мы с Жоржем. – Он таинственно понизил голос: – На обеде был кардинал Мазарини. Он тоже интересовался вами.
Все мысли об отце тут же вылетели из головы Филиппа. Он постарался сохранить равнодушный тон:
– В самом деле? Зачем бы кардиналу интересоваться мной?
Жютте пожал плечами:
– Кто знает? Он спрашивал меня, как вы служите. Я ответил, что вы один из самых надежных моих помощников и к тому же прекрасный стратег, я это всегда вам говорил.
– И что?
– Ничего. Он перевел разговор на другое. Вашему отцу, похоже, не понравились эти расспросы, но он промолчал.
Предупрежден – значит, вооружен. Во всяком случае, Филипп надеялся, что это так. Для него не было тайной, что его отец обязан своим положением кардиналу. Отвратительно, что высокое звание маршала Франции отец получил не за боевые заслуги, а как любимчик Мазарини.
Итак, Мазарини спрашивал о нем, и отца это заметно встревожило. Какая кошка пробежала между ними? Неужели секретная служба кардинала нацелилась на маршала? Или, еще хуже, стало известно о прошлой связи Филиппа с принцессой? Если так, никакие подвиги на поле битвы не спасут его карьеру от краха.
Филипп протянул руку Жютте:
– Спасибо, что рассказали мне.
– Сейчас трудные времена. – Жютте помрачнел. – Никогда не знаешь, с кем говоришь – с другом или с врагом. – Он тепло обнял Филиппа. – Почему вы не хотите поговорить с отцом? Ночь – самое подходящее время, чтобы разрешить ваши разногласия. Особенно перед лицом завтрашней битвы.
Филипп заставил себя чуть улыбнуться, но взгляд его остался холодным и жестким.
– Когда люди хотят покончить с разногласиями, они делают это не в ночь перед сражением. Мы могли бы спокойно поговорить дома, перед сном и в безопасности.
Жютте усмехнулся.
– Верно. – Он потрепал Филиппа по спине. – Спокойной ночи, мой мальчик. Желаю тебе пожить подольше и почаще проводить время, выигрывая у меня деньги.
Лукавая улыбка скользнула по лицу Филиппа.
– И я желаю вам пожить подольше, горюя о проигрыше.
Когда Филипп вернулся в офицерскую палатку, за игральным столом остался только один человек. Клод Вернье допивал остатки вина из кружки, которую держал в руке.
– Я боялся, что наш старик никогда не уйдет. – Он нахмурился. – Если бы я мог, я никогда бы не пил столько перед сражением. Я уже выпил целую пинту, чтобы успокоить нервы. – Он поднял вверх бутылку, демонстрируя, что она пуста. – Но с тех пор, как мы начали убивать своих соотечественников, мне нужно две бутылки, чтобы успокоиться.