Что такое «дивиденды», Скорик знал (это когда деньги ни за что платят), а вот последнего слова не понял. Наверно, оно означало «адьё», или «примите и проч.», или «засим остаюсь» – в общем, то, что в конце письма для красоты пишут. «Фандорин» – звонко. Надо запомнить на будущее.
Лизнул конверт языком, заклеил, а через пару минут уже входил во двор Третьего Мясницкого участка.
Проклятое место, тьфу на него. Придумано, чтобы мучить человеков, жизнь им утеснять, и без того не шибко просторную.
У ворот со снятыми шапками стояли несколько извозчиков – нарушители уличного порядка. Пришли снятые с пролёток номера выкупать. Это рубликов семь, да и то, если сильно покланяться.
В самом дворе толпились кружком мужики в подпоясанных рубахах. По виду – артель хохлов-плотников, приехавшая в Москву на заработки. Старшой, с вислыми усами, ходил с шапкой по кругу, остальные бережно ссыпали серебро и медь. Понятно: работали у застройщика без нужной бумажки, теперь псы у них половину денег оттяпают. Обыкновенное дело.
Раньше, при прежнем приставе, говорят, тут такого беспардонства не было, но каков поп, таков и приход.
Едва Сенька толкнул клеёнчатую дверь и вошёл в тёмный, заплёванный коридор, как его ухватил за подол наглый, мордатый псина с нашивками.
– Ишь какая, – говорит. Подмигнул и как ущипнёт за бок, руки бы ему, сволочи, поотрывать. – Чтой-то я тебя раньше не видал. Жёлтый билет выправлять? Так это ко мне. Пойдём.
И уж за локоть ухватил, хочет тащить куда-то. И ведь брешет, поди, про билет – просто девушкой задарма попользоваться хочет.
– Мне к господину полковнику, – строго пискнул Сенька. – Письмо передать, важное.
Пёс и отцепился. Иди, говорит, прямо, а потом направо. Его высокоблагородие там сидят.
Скорик пошёл, куда сказано. Мимо курятника, где отловленные бродяги сидят, мимо запертых камер с ворами-преступниками (те, сердешные, пели про чёрного ворона – заслушаешься). Потом коридор почище стал, посветлей и привёл Сеньку к высокой кожаной двери с медной табличкой «Пристав. Полковник И.Р.Солнцев».
На деликатный Сенькин стук строгий голос из-за двери сказал:
– Ну?
Скорик вошёл. Пискляво поздоровавшись, протянул письмо:
– Вот, просияй передать самолично. И хотел немедленно ретироваться, но пристав негромко рыкнул:
– Ку-да?
Грозный полковник сидел за столом, ел яблоко, отрезая дольки узким ножиком. Вытер лезвие салфеточкой, потом нажал какую-то кнопку, и клинок с железным щелчком спрятался.
Распечатывать конверт Солнцев не спешил, внимательно разглядывал посетительницу, особенно задержался взглядом на фальшивом бюсте (эх, перестарался господин Неймлес, больно много ваты понапихал).
– Кто такая? Гулящая? Имя?
– С-Санька, – пролепетал Скорик. – Александра. Александрова.
– Что за письмо? От кого?
Солнцев подозрительно ощупал конверт, посмотрел на свет.
Чего говорить-то?
– Клиент один дал… Наказал: самому господину полковнику, говорит, передай, в собственные руки.
– Хм, тайны бургундского двора, – пробормотал пристав, вскрывая конверт. – Стой здесь, Александрова. Жди.
Быстро пробежал письмо глазами, дёрнулся, расстегнул крючок на жёстком вороте, облизнул губы и стал читать сызнова. Теперь читал долго, будто пытался разглядеть что-то между строчками.
Сенька даже соскучиться успел. Хорошо на стене фотокарточки висели и газетные вырезки в рамках, под стёклами.
Интересней всего была картинка из журнала. На ней, молодцевато подбоченясь, стоял Солнцев, помоложе, чем сейчас, а рядом, в поставленном на попа дощатом гробу – усатый дядька с чёрной дыркой во лбу. Внизу подпись:
«Молодой околоточный надзиратель кладёт конец преступной карьере Люберецкого Апаша».
Ниже статья, без картинки, но зато с большущим заголовком:
Фотография, без подписи: Солнцеву жмёт руку сам князь-губернатор его высочество Симеон Александрович – тощий, огромадного роста, да ещё подбородок задрал, а пристав, наоборот, наклонился и коленки присогнул, но рожа, то есть лицо, улыбчивое и довольное-предовольное.
Ещё статья, не шибко старая, не успела пожелтеть: «Самый молодой участковый пристав Москвы», из «Ведомостей московской городской полиции». Сенька прочёл начало: «Блестящая операция по арестованию банды хамовнических грабителей, выданных одним из членов сего преступного сообщества, вновь заставила говорить о таланте подполковника Солнцева и обеспечила ему не только внеочередное производство в чин, но и назначение в один из труднейших и приметнейших участков Первопрестольной, на Хитровку…»
Дальше прочесть не успел, потому что пристав сказал:
– Тэк-с. Ин-те-ресное послание.
Оказалось, что смотрит он при этом уже не на письмо, а на Сеньку, и нехорошо смотрит, словно собирается развинтить его на детали и понять, что там у Сеньки внутри.
– Ты, Александрова, чья? Кто твой кот?
– Я сама по себе, вольная, – немножко поколебавшись, ответил Скорик. Назовёшь какого-нибудь кота, хоть того же Студня, а вдруг полковник проверить вздумает? Есть, мол, у тебя, Студень, такая мамзелька? Неаккуратно выйдет.
– Это ты раньше была вольная, – недобро улыбнулся пристав. – Да вся вышла. С сего дня будешь на меня фурсетить. Девка ты, по всему видно, шустрая, глазастая. И собой недурна, грудастенькая. Голосишко, правда, противный, но тебе ведь не в опере петь.
И хохотнул. Вот, гад, в фурсетки решил приписать! Это мамзелек, которые псам на своих кукуют, так зовут. За такое, если фартовые или воры узнают, расплата одна – кишки наружу. Если найдут где гулящую с распоротым брюхом, всем ясно, за что её. А уж кто – это поди вызнай. И все же немало мамзелек, которые фурсетствуют. Само собой, не от хорошей жизни. Прижмёт такой вот подлый пёс – попробуй открутись.
Сеньке-то что, фурсеткой так фурсеткой, однако уважающая себя мамзелька должна была покобениться.
– Я девушка честная, – сказал он гордо. – Не из тех шалав, которые псам на своих кукуют. Ищите себе других кукушек.
– Что-о?! – заорал вдруг пристав таким ужасным голосом, что Скорик обмер. – Это ты кого «псами» назвала, стеррррва?! Ну, Александрова, за это я на тебя штраф запишу. На уплату – три дня. А потом знаешь, что будет?
Сенька помотал головой – испуганно, и уж безо всякого притворства.
А Солнцев с крика перешёл на вкрадчивость:
– Объясню. Если ты мне в три дня штраф за оскорбление не выплатишь, я тебя на ночь в третью камеру запру. Там у меня знаешь кто? Преступники, больные чахоткой и сифилисом. По новому гуманному указу ведено держать их отдельно от прочих арестантов. Они ночку с тобой поиграются, а там поглядим, что к тебе скорей привяжется – французка или чахотка.
Похоже, пора было от девичьей гордости отходить.
– Чем же я заплачу, – плачущим голоском сказал Сенька. – Я девушка бедная.
Полковник хмыкнул:
– Так бедная или честная?
Скорик потёр рукавом глаза – вроде как слезы смахивает. Жалостно шмыгнул носом. Мол, вся я ваша, делайте со мною что хотите.
– То-то. – Солнцев перешёл с угрожающего тона на деловой. – Ты с человеком, который тебе письмо дал, спала?
– Ну, – осторожно сказал Сенька, не зная, как лучше ответить.
Пёс покачал головой:
– Надо же, как опростился наш чистоплюй. В прежние времена нипочём бы с гулящей не спутался. Видно, нашёл в тебе что-то. – Он вышел из-за стола, взял Скорика двумя пальцами за подбородок. – Глазки живые, с чертенятами. Хм… Где дело было? Как?