– На С-Самотёку.
Домчали в пять минут, с ветерком.
Эраст Петрович вылез у деревянного особнячка, позвонил. Ему открыли.
Сенька, конечно, полюбопытствовал – сходил посмотреть на медную табличку, что висела на двери. «Ф.Ф.Вельтман, патологоанатом, д-р медицины». Что такое «патологоанатом» – хрен его знает, но «д-р» значило «доктор». Заболел, что ли, кто? Уже не Маса ли, встревожился Сенька. Тут за дверью послышались шаги, и он побежал назад к аппарату.
Доктор был щупленький, взъерошенный и всё моргал глазами. На Сеньку уставился с испугом, в ответ на вежливое «доброго здоровьица» неопределённо кивнул.
– Это кто? – шёпотом спросил Скорик инженера, когда мухортик, кряхтя, полез садиться.
– Неважно, – мрачно ответил Эраст Петрович. – Это п-персонаж из совсем другой истории, нашего сегодняшнего дела не касающейся. Едем на Рождественский бульвар. Марш-марш!
Ну, а как мотор загрохотал, тут уж, конечно, не до разговора стало.
Инженер велел остановиться на углу тёмного переулка.
– Оставайся в машине и никуда не отлучайся.
Само собой – как можно отлучиться? Ночная публика, она известно какая. Не успеешь отвернуться, болт либо гайку отвернут, на грузило или так, из озорства.
Сенька положил на сиденье разводной ключ – пусть только сунутся.
Спросил у доктора:
– Заболел кто? Лечить будете?
Тот не ответил, а господин Неймлес сказал:
– Да. Необходимо хирургическое вмешательство.
Они двое пошли к дому, в котором светились окна. Постучали, вошли, а Скорик остался поджидать.
Долго ждал. Может, целый час. Сначала сидел, боялся того, как в ерохинский подвал к Упырю пойдёт. Потом просто скучал. А под конец тревожиться стал – не опоздают ли. Пару раз послышалось, будто в доме, куда инженер с врачом вошли, что-то трещит. Черт его знает, что они там делали.
Наконец, вышел Эраст Петрович – один и без кожаного кепи. Когда он подошёл ближе, Сенька увидел, что вид у господина Неймлеса не такой аккуратный, как раньше: куртка на плече надорвана, на лбу царапина. Он лизнул правый кулак – костяшки пальцев сочились кровью.
– Что случилось-то? – перепугался Скорик. – И где лекарь? С больным остался?
– Едем, – буркнул инженер, не ответив. – Покажи мастерство. Вот тебе экзамен: домчишь до Хитровки за десять минут – возьму тебя в мотопробег ассистентом.
Сенька дёрнул дроссель ещё сильней, чем тогда, в первый раз. Авто рвануло с места и, покачиваясь на стальных рессорах, понеслось вперёд, в ночь.
Ассистентом! В Париж! С Эрастом Петровичем!
Господи, сделай так, чтоб мотор не заглох и не перегрелся! Чтоб шина на булыге не треснула! Чтоб не соскочила передача! Ведь Ты всё можешь, Господи!
На углу Мясницкой двигатель чихнул и сдох. Засор!
Сенька, давясь слезами, продул карбюратор, на что ушло минуты две, не меньше. Из-за этого несчастья в заданный срок и не уложился.
– Стоп, – сказал инженер на перекрёстке бульвара с Покровкой и посмотрел на брегет. – Двенадцать минут десять секунд.
Повесив голову, Скорик всхлипнул и вытер сопли рыжим пейсом. Ах, Фортуна, подлая ты баба.
– Отличный результат, – сказал Эраст Петрович. – А к-карбюратор вообще был прочищен за рекордный срок. Поздравляю. Про десять минут я, разумеется, п-пошутил. Надеюсь, ты не откажешься сопровождать меня в Париж в качестве ассистента? Сам знаешь, Маса на эту роль не подходит. Он поедет за нами в дорожной к-карете, повезёт запасные колёса и прочие детали.
Не веря своему счастью, Сенька пролепетал:
– И мы поедем втроём? В самый город Париж?
Здесь господин Неймлес задумался.
– Видишь ли, Сеня, – сказал он. – Вероятно, с нами поедет ещё одна особа. – А помолчав, добавил тише, без большой уверенности. – Или даже две…
Ну одна-то понятно кто, насупился Скорик. После каши, которую нынче ночью заварит Эраст Петрович, Смерти оставаться в Москве будет никак невозможно. А вот вторая-то особа кто? Неужто сенсей решился у швейцара Михеича его супругу Федору Никитишну увезти?
И стало Сеньке жалко бедного Михеича – каково-то ему придётся без компотов, без пирожков, без Федориной ласки? А ещё жальче стало себя. Мука мученическая будет смотреть, как у инженера со Смертью по дороге в Париж ихняя любовь обустроится. Не хватало ещё чтоб через это рекорд сорвался.
Господин Неймлес прервал Сенькины размышления, снова звякнув брегетом:
– Без десяти три. Пора приступать к операции. Я еду за приставом. Авто оставлю в участке – целее будет. Заодно проверю, ограничится ли Солнцев одним помощником. А ты, Сеня, ступай в Ерошенковскую ночлежку, к месту встречи. Веди Упыря подземным ходом и помни, что ты д-дурачок. Членораздельного ничего не говори, просто мычи. Там будет критический момент, когда появятся Князь с Очком. Если сильно запахнет жареным, мальчик Мотя может обрести дар речи. Скажешь: «А серебро – вот оно» и покажешь. Это займёт их как раз до моего появления. – Инженер задумался о чем-то, пробормотал вполголоса. – Скверно, что я остался без «герсталя», а добывать другой револьвер нет времени…
– Да как вы без пистолета к этим волкам пойдёте? – ахнул Сенька. – Вы же его в карман совали, я видел! Обронили, что ли, где-нибудь?
– Именно что обронил… Ничего, обойдёмся и без револьвера. План операции стрельбы не предполагает. – Эраст Петрович бесшабашно улыбнулся и щёлкнул Скорика по наклеенному носу. – Ну, еврей, гляди б-бодрей.
Как Сенька вертел головой
Ух, как же его тошнило от Ерохи – от гнилого подвального запаха, от темнотищи, от приглушённых звуков, что доносились из-за запертых дверей «квартер»: ночь-полночь, а подземные жители всё собачились промеж собой, или дрались, или пели дурными голосами, или плакали. Но чем дальше уходил Сенька по сырым коридорам в ерохинское чрево, тем делалось тише, будто сама земля гасила и поглощала шум человеческой жизни-жистянки, а по-научному сказать экзистенции. И тут накатили на Скорика воспоминания, во стократ хуже подвальной вонищи и пьяного ору.
Вот здесь на Сеньку сзади бросился неведомый душегуб, драл волосы и ломал шею. Рука сама потянулась совершить крёстное знамение.
А за той дверью проживало семейство Синюхиных – вдруг померещилось, что они пялятся из тьмы багровыми ямками вырезанных глаз. Бр-р-р…
Ещё пара поворотов – и колонная зала, будь она неладна. Из-за неё все напасти.
Тут вот валялся мёртвый Михейка. Сейчас как шагнёт из черноты, растопыря пальцы. А-а, скажет, Скорик, падла, давно тебя поджидаю. Через тебя ведь я смерть принял.
Сенька скорей-скорей шмыгнул подальше от нехорошего места, на всякий случай косясь назад и держа наготове пальцы щепотью – перекреститься, если привидится какая фантасмагория.
Лучше бы перед собой смотрел.
Налетел на что-то, но не на колонну, потому что потолочная опора – она твёрдая, кирпичная, а это, на что он налетел, было упругое и ухватило Сеньку руками за горло. Да как зашипит:
– Явился? Ну, где ваш жидовский клад?
Упырь! Здесь уже, в темноте поджидал! Скорик от испуга только замычал.
– Ах да ты ж немой, – выдохнул в самое лицо страшный человек и горло отпустил. – Ну давай, веди.
И в самом деле один пришёл! Не захотел-таки с товарищами богатством делиться. Вот она, жадность.
Ещё малость погукав и помычав, Сенька повёл доильщика в угол, за последнюю колонну. Вынул камни, махнул рукой: айда за мной! И полез в дыру первым.
Нарочно шёл помедленней, хотя Упырь зажёг лампу, и можно было бы до сокровищницы добраться в пять минут. Только куда торопиться-то? Ведь придётся с этим монстром (а проще говоря чудищем) целых пятнадцать минут наедине миловаться, пока Смерть своих чудищ не доставит, Князя с Очком. Ну, что тогда начнётся – об этом лучше было пока не задумываться.
Однако как ни тянул Сенька, как ни канителил, а все ж таки вывел лаз к выложенной белым камнем горловине. Отсюда три шажка, а там и заветная камора.