— Ну ладно… — Вито встал и выключил телевизор. — Я рад, что взял Зака в режиссеры. Счастливо, детки, мне пора. Джиджи, спасибо за обед. Поцелуй меня на прощание.
— Зачем ты это сделал, мерзкий старый болтун? — прошипела Джиджи, целуя его в щеку.
— Я? Малышка, я хотел только одного: отведать твоей стряпни.
— Ты ел у меня в последний раз, отвратительный тип!
— Почему ты никогда не говорила мне о Заке Невски? — спросил Дэвид, как только за Вито закрылась дверь Его глаза превратились в щелочки, красивые губы плотно сжались.
— Это никого не касается, — отрезала Джиджи. — А особенно моего отца, у которого вода в заднице не держится.
— Я сказал тебе, что был влюблен дважды, но не слишком серьезно. И не скрыл, что у меня была одна связь, которая едва не закончилась свадьбой. — Дэвид отрывисто засмеялся, но было видно, что ему совсем не весело.
— Дэви, я отношусь к этому по-другому. — Джиджи смерила его долгим хмурым взглядом. — Что было, то прошло. Мы начали с нуля. Меня не интересовали твои старые романы. Ты сам настоял на этом.
— Настоял? — Дэви на мгновение задумался, но потом упрямо покачал головой. — Разве рассказать о себе то, что ты считаешь важным, значит настаивать?
— Я никогда не спрашивала тебя о подробностях. Никогда. Но ты интересовался ими с первого дня. Едва мы познакомились, как ты начал задавать мне вопросы личного характера. Не забыл?
— Давай вернемся к Невски, — стоял на своем Дэви. — Сколько вы пробыли вместе, пока не расстались?
— Это не имеет никакого значения.
— Вы жили здесь? Именно поэтому у тебя такой большой дом?
— Дэви, замолчи! Не мучай меня своими вопросами!
Но Дэвид уже закусил удила.
— Не думай, что я поверил в сказочку, будто тебе нужен «простор»! Я с самого начала знал, что есть вещи, которыми ты не хочешь со мной поделиться!
— «Поделиться»? Ненавижу это слово! Разве мы малыши, которые приходят в гости к соседям, садятся в кружок и начинают делиться своими детскими обидами? Ты этого хочешь, Дэви?
— Не заговаривай мне зубы. — В его голосе слышался гнев ревнивого любовника. — Я хочу знать только одно: почему ты никогда не говорила мне о Невски? Почему я услышал об этом лишь от твоего отца? Я чувствую себя так, словно часть… всего… украли, изуродовали, сделали чужим… потому чго ты не захотела рассказать об этом сама.
— И не хочу до сих пор! Теперь ты доволен?
— Джиджи, перестань! Завтра ты улетаешь работать над «Волшебным чердаком». Ты знаешь, как я к этому отношусь. Самое маленькое, что ты можешь сделать, это рассказать мне о Невски. — Отчаяние сделало его требовательным и нетерпеливым.
— Дэви, это становится смешным, — предупредила Джиджи. — Абсурд какой-то! Ты приревновал меня к Арчи и Байрону за то, что на Рождество они целовали меня под омелой… Они целовали всех, даже тебя! Стоит мне собраться в Сан-Франциско на «Индиго Сиз», как ты начинаешь подозревать черт знает в чем братьев Коллинз, самых порядочных семейных людей из всех, кого я знаю. Ты приревновал меня к Бену Уинтропу, едва тот переступил порог нашего агентства.
— Значит, я не имею на тебя никаких прав? Даже самых маленьких?
— Ты хочешь сказать, что мы должны пожениться? Я уже говорила и говорю еще раз: я к этому не готова! И, может быть, не буду готова никогда! Никто не имеет на меня никаких прав! Это невыносимо. Не задавай мне таких вопросов!
— Это сильнее меня, — взмолился Дэви. — Неужели ты не понимаешь, что заставить себя не чувствовать невозможно?
— Я не хочу значить для тебя так много! Мне вообще не следовало начинать всю эту историю!
— Да, не следовало! — вспыхнул Дэви.
— Ага! — взвилась Джиджи. — Хочешь сказать, что это была моя идея, а ты не имел к ней никакого отношения?
— Я полюбил тебя с первого взгляда. Мне и в голову не приходило, что я способен так любить. Черт побери, но ты сама знаешь, что флиртовала со мной как сумасшедшая. Поощряла меня с самого начала. Позволяла мне любить себя. Любовь рикошетом, да, Джиджи? Рикошетом от Невски. Вот почему все случилось так внезапно. Можешь не отвечать. Я знаю, что прав.
Лицо Дэви так исказилось от страданий и преувеличенной жалости к себе, что Джиджи стало тошно. Он был невыносим. Будь он змеей, она растоптала бы его без всяких угрызений совести. Предложение руки и сердца стало последней каплей.
— Мне нужно собираться, — сказала Джиджи и сделала шаг к спальне. — Я устала и не хочу продолжать этот разговор. Постараюсь позвонить тебе из Нью-Йорка. — Она решительно закрыла за собой дверь.
Минуту Дэвид Мелвилл топтался на месте, затем, понимая, что она не передумает, спустился по лестнице, сел в машину и поехал домой.
Теперь он знал, почему Джиджи не позволяла ему переехать к ней и отказывалась переезжать к нему; знал, почему она не позволяла ему ночевать в ее постели и утром просьшаться вместе; знал, почему она отправляла его домой; знал, почему она хотела заниматься любовью только на диване в гостиной; знал миллион вещей, о которых не хотел знать, но боялся признаться в этом даже себе самому.
Джиджи была слишком рассержена, чтобы уснуть. Она судорожно собирала чемодан, а потом с досадой выкидывала его содержимое на ковер, зная, что для Нью-Йорка эта одежда не годится. Она рылась в шкафах, находила горы другой одежды, но та была ничуть не лучше. «Можно что-нибудь скомбинировать и превратить калифорнийский стиль в манхэттенский», — равнодушно подумала она и стала совать в чемодан что попало. Не все ли равно, как она будет выглядеть? Визит в Нью-Йорк будет чисто деловым и как можно более коротким.
Надо было ложиться, но когда Джиджи пошла чистить зубы, то заметила, что от злости у нее трясутся руки. Нужно было сразу догадаться, что отец что-то задумал. Догадаться, как только он предложил пообедать у нее, а не повез в ресторан. Вито никогда не приходил к ней, хотя она часто приглашала его. Отец прекрасно знал, что она не хочет смотреть это чертово шоу, но настоял на своем и заманил ее в ловушку.
Как он смел сказать Дэви о Заке? Это не было тайной — с какой стати? Но кто просил отца лезть не в свое дело? Какое он имел право? Вито никогда ничего не говорил без причины. Конечно, он не знал о том, что Дэви отвратительно ревнив, но говорил о ней и Заке так, словно они были детьми. «Глупое недоразумение…» Ничего себе! После этого отцеубийство становится вещью понятной и простительной.
Что же касается Дэви, то тут все кончено. Сегодняшний вечер был последним. Еще одной такой сцены она не выдержит. Неужели это тот самый Дэви, с которым ей было так весело в первые месяцы работы в «ФРБ»? Теперь стоило ей задержаться в буфете, расположенном в главном коридоре агентства, и посплетничать с собравшимися там людьми, как он неизменно шел следом, делая вид, будто это произошло случайно, и если видел, что она разговаривает с кем-нибудь из мужчин, то присоединялся к беседе и использовал весь арсенал языка жестов, показывая, что они с Джиджи не просто члены одной творческой бригады.
Джиджи погасила свет и легла. Проворочавшись несколько часов с боку на бок, она призналась, что злится не столько на Дэви, сколько на себя саму. Не следовало вступать в связь ни с кем из сотрудников агентства. Теперь им с Дэви придется искать себе других партнеров. После нынешнего вечера они больше никогда не смогут работать по-прежнему. Придется идти к Арчу и Байрону, что-то объяснять и убеждать их ликвидировать лучшую творческую бригаду в агентстве. Но легче ощущать неловкость, чем мучиться, легче слышать обвинения в нарушении служебной этики, чем иметь дело с ревнивым мужчиной. Дэви переживет это: он сам признался, что был влюблен дважды.
Да и с чего она взяла, что на свете есть верные мужчины? Разве что Пьер Абеляр, но кто знает, что случилось бы с его любовью к Элоизе, если бы его не кастрировали? Где гарантия, что рано или поздно он не променял бы ее на какую-нибудь смазливую куколку? Подвернулся бы ему тогдашний вариант Мелани Адаме, и Элоиза была бы забыта.