И когда ее отчаяние уже достигло предела, сквозь невообразимый шум донесся зовущий ее слабый голос. Видно, Шерри все-таки услышала, как она бежит.
— Джасинта! Джасинта! Сюда! Я здесь!
Наконец Джасинта добежала до экипажа и остановилась рядом с ним, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя. Шерри подошла к ней.
— А где же он?
— Ушел. Ускакал верхом.
— Что он сделал с тобой?
— Ничего, — ответила Джасинта тихо. — Он был очень добр ко мне, по-моему, пожалел. — Сейчас она чувствовала себя совершенно потерянной. Все ощущения и мысли покинули ее, кроме желания находиться рядом с ним.
Она сильно дрожала, но только спустя некоторое время поняла, что очень похолодало.
— Садись в экипаж, — проговорила Шерри. — В это время года по ночам становится очень холодно. Давай-ка я помогу тебе… — Она усадила Джасинту в экипаж и завернула в плащ с ярко-алыми шерстяными полосками. Потом приказала кучеру везти их обратно.
Женщины сидели рядом, держа друг друга за руки. Они очень долго молчали, во всяком случае, пока экипаж пробирался в темноте по лесной дороге. Экипаж несся с огромной скоростью и было бесполезно просить кучера ехать тише, ведь то неведомое, что подстерегало их на дороге, страшило гораздо больше этой головокружительной скорости.
Первой заговорила Шерри:
— Ты можешь простить меня, Джасинта?
Джасинта пристально смотрела вперед, в одну точку.
— Я бы сделала то же, что и ты, — проговорила она тихо.
Шерри нежно похлопала ее по руке.
— Какая ты честная! Я горжусь тобой! И стыжусь себя. Знаешь, как мне стыдно? Мне бы следовало быть менее эгоистичной.
— Не знаю… Если учесть, кто он, то как бы тебе это удалось?
— Посмотри! Что это?
Они посмотрели вверх, а Шерри вытянула руку, и на ее ладонь упала снежинка. И тут же растаяла, соприкоснувшись с теплой рукой. Вскоре снег стал огромными хлопьями покрывать землю; снежинки кружились у них над головой и медленно опускались на деревья.
— Не означает ли это то же самое, что и буря? — с сомнением в голосе проговорила Джасинта.
Они посмотрели друг на друга, и Шерри рассмеялась.
— Нет. Это означает совсем другое. Это означает, что он ушел.
Джасинта выпрямилась на сиденье и почувствовала, как горячий комок медленно опускается в ее желудке.
— Ушел!
— Не навсегда, — успокаивающе произнесла Шерри. — Он всегда покидает это место в такое время года. И знаешь, снег будет валить долгие-долгие месяцы…
— Его не будет долгие-долгие месяцы? О нет! Он не может так…
— Весной он вернется. А если не этой весной, то, значит, следующей. Когда-нибудь обязательно вернется. — Голос Шерри был ласковым и дружелюбным, она говорила очень медленно, словно давая Джасинте возможность постепенно привыкнуть к этому потрясению. — А пока его не будет, — добавила она мягко, — мы станем утешать друг друга.
Но Джасинта сидела в немом оцепенении. Вот уж чего никак нельзя было ожидать! Сейчас ее мало что удивляло в этом мрачном месте, но кто бы мог подумать, что он станет отсутствовать столь долго. В конце концов, ведь это же его владения, не так ли?
— Почему он уходит? — наконец спросила она.
— Никому не ведомо, почему он вообще что-либо делает. — Воцарилась тишина, и спустя несколько минут Шерри продолжила: — Ты будешь очень сильно удивлена тем, насколько прочными окажутся воспоминания обо всем, что с тобой произошло.
Джасинта зарделась и спросила:
— Правда?
— Действительно, это очень мудро с его стороны — уезжать отсюда на время.
— Мудро?
— Конечно. Только представь себе, как ты обрадуешься, когда снова встретишься с ним!
Голос Шерри вновь звучал весело и бодро, и Джасинте показалось, что она полностью пришла в себя после былого смущения и волнующих впечатлений этого дня. И почти забыла об ужасной сцене, свидетельницей которой стала совсем недавно. И еще ей показалось, что уже удалось оправиться от известия о его отъезде.
Как бы там ни было, похоже, к Шерри вернулись бодрость и душевное спокойствие. Она снова стала радостной, смеющейся Шерри, какой была почти всегда.
Увы, о Джасинте сказать этого было нельзя. Ей представлялась картина их совместного времяпрепровождения, растянутого на долгие месяцы, Рядом с Шерри, веселой, радостной, легкомысленной, добросердечной, Джасинта видела себя — угрюмую, замкнутую, погруженную в невеселые мысли и воспоминания. Ведь ей останется только ждать, ждать, в то время как у Шерри эти месяцы пролетят совсем незаметно, ибо будут отданы обычным житейским удовольствиям.