Ну, вот Максим вышел из своей «кельи» и трапеза начала набирать обороты.
Парень наивно предполагал, что после еды он спокойно уйдет в свою комнату снова. Но все оказалось далеко не так.
Когда курица была почти съедена, а лимонный пирог существенно потерял в весе, то тетя Люда приступила к тому, что она умела делать лучше всего, пожалуй, даже лучше приготовления пирогов и куриц.
— А почему ты нам ничего не рассказываешь, Максим? — С тоном наивного спокойствия произнесла она.
— Я же сказал уже, что у меня все нормально. Учусь.
— Ну, то, что учишься, это уже хорошо! Дураком не будешь! Люд, где у нас там вино стояло? — Отец парня постарался разрядить обстановку.
— Обойдешься и так! — Вспыхнула женщина.
— Ну, в честь приезда сына, мать!
— В честь приезда сына можно и трезвым побыть! Ты не видишь, какой он приехал? Или совсем дурак!
— А какой я приехал, мам? Я опять что-то не так сделал! — Не скрывая раздражения, произнес Макс.
— Так, ды не так, Максимка! Я что тебя не знаю, по-твоему! Ты в центре обследования и реабилитации лучше со мной разговаривал, чем сейчас. А тут, в город попал и сразу как отрезало. И не надо на мать такие слова говорить, — она попыталась всхлипнуть, но это получилось у нее плохо.
— Слушайте, а может музыку включим? — Заявил отец, показывая Максиму жест рукой, который обозначал, что все под контролем. Максим этот знак нисколько не воспринял.
— Включай что хочешь! Хоть ламбаду! А я с сыном хочу поговорить. Мне можно поговорить с МОИМ сыном?
После этих слов, отец Макса, казалось, уменьшился в росте на несколько сантиметров. И больше его слышно не было.
— С сыном? Вот как? С сыном! А может сын этого не хочет? Может у сына тоже есть своя жизнь, своя жизнь, которая катится к чёртовой матери. А ты только и знаешь, что делать все еще хуже! Мне иногда кажется, что мы вообще с тобой не родственники!
— Не родственники? С родной матерью и не родственники? А в квартире за наш счет жить — родственники!? А за учебу платить — родственники? А два слова сказать, не родственники! Во дожили! Во дожили! — Изо рта женщины полетели слюни. Она выглядела так, как будто сейчас сожрет Максима заживо.
Но даже такая серьёзная атака не сломила Макса. Он встал из-за стола.
— Посмотрите, как вы живете, посмотрите на себя, как вы вообще живете! — Максим говорил так серьёзно, как никогда не разговаривал со своими родителями. — Вы же только и делаете, что работаете, ненавидите друг друга и жрете! Вы душу продать готовы за этот чертов кусок пирога! — Макс схватил для наглядности кусок с тарелки. — Вы вообще когда-нибудь любили? Да вы никогда в своей жизни не любили! Встретились, расписались и в койку! Вот так, просто быстро и тупо, как все…. Как все остальные идиоты! А потом еще пытаетесь учить таких как я жизни! А вы сами-то эту жизнь знаете? Вы сами-то эту жизнь понимаете? Дожили до полтинника, а ведете себя, как детсадовцы. За бумажку задницу целовать готовы?
— Так, Максим. Это уже слишком, — серьезную ноту включило отец. Мать же просто смотрела перед собой, не понимая, что это происходит с ней.
— Слишком? Спать с женой в разных комнатах, как ты, вот что слишком! Ты никогда ее не любил, да ее и любить-то невозможно! Она только делает, что орет и ворчит…. И вечно подчеркивает, что она моя мать! Как будто я, сука, сам этого не знаю! А я любил. По-настоящему любил, в отличие от вас! Мало, но так, как никто в этом чёртовом поселке и в том чертовом городе! И моя любовь покатилась в хренову жопу. И я живу со всем этим, хожу на пары, катаюсь на маршрутках, к вам колхозникам езжу! А вы только и знаете, что пироги свои жрать, да кости перемывать, кому попало.
Сказав это, Максим поспешно удалился в свою комнату. На некоторое время, в квартире повисла тишина. Потом весь дом огласился криками и воплями тети Люды. Также можно было расслышать и возмущенный бас отца парня.
Только это его уже мало волновало. Он сказал то, что хотел сказать. И ему было плевать. Плевать, даже если это были последние слова в его жизни.
Вопреки его ожиданиям на душе легче не стало. Даже, скорее наоборот…. Но его это не волновало. Он сделал это. И сделает еще раз, если такое понадобится.
Ведь теперь ценность поступков не играла никакой роли. Внутри вместо совести была вата. И эта вата не могла ничего посоветовать, запретить или направить в нужном направлении.
Измотав себя болью и переживаниями, и вдоволь наслушавшись криков родителей, которые продолжали скандал без его участия еще долгое время, Максим отправился спать.
Спалось ему жутко и беспокойно. Месяцы, проведенные в больнице, недели, проведенные в городе. Все это сделало домашнюю кровать какой-то чуждой и странной.