— Но почему тогда ничего не получилось! — Наивно воскликнул Максим. Он был шокирован таким откровением. И ему было до жути интересно.
— Потому. Потому что не положено, наверное… Она всегда мне говорила, что я только ее. И что если я куда денусь, налево там схожу, то она меня убьет. В прямом смысле, в смысле, а не по шутке. И мне это нравилось. Ревнует, значит любит. Значит, не уйдет. А тут, видишь какое дело. Пропала она куда-то. В то время не было ваших сетей всяких. И сложно было что-то узнать, — отец тяжело вздохнул, формулируя мысли. — Искали. Долго. И я искал, и друзья. А она за границу укатила, как потом выяснилось. Просто, тупо и молча. Вот тебе и свадьба, и семеро детей, и блины со сметаной. Я связаться пытался, но она не ответила…. Много раз не отвечала…
— Так может она умерла?
— Ну…. Да. Можно сказать и так. Только намного позже, и только для меня. А так живее всех живых. И сейчас, скорее всего, живет и здравствует со своим студентом по обмену недоделанным. А я тут…. Вот с вами днями дурью маюсь.
— Нет. Но как же мама тогда? Ты ж другую любил? — Снова проявил парень свою наивность.
— Любовь любовью, а жить все-таки надо. Понимаешь? Жить…. Вот брать вот так, — отец сжал кулак. — И жить, сынок! Просто и без этой мишуры из ваты.
Максим почувствовал в этих словах больше смысла и драмы, чем в любом шекспировском произведении. Это отцовское «жить» звучало, как крик вечного отчаяния во мраке холодеющей день ото дня ночи.
И что самое обидное, «жить» придется когда-нибудь и Максиму. Несмотря на все, что случилось и случается. Просто придется, как это делали и делают многие.
— Ну, радует одно, что хотя бы нас в семье не семеро. А то бы на всех компа и комнаты явно не хватило, — попытался разрядить атмосферу парень.
— Да какие там, семь. Я от нее и не одного не хотел. Ты случайно поучился.
— Да… Пора позвонить на «Пусть говорят».
— Да звони теперь хоть в Копенгаген.
Несмотря на то, что на лице отца Макса была нарисована боль и беспокойство, ему стало значительно лучше. Максим ощущал это на клеточном уровне. И ему было от этого хорошо.
Ведь всегда хорошо встретить брата по несчастью, особенно если этот брат — твой отец. И гораздо лучше, когда ты помогаешь такому «брату», пусть даже тупым молчанием и вопросами невпопад.
На следующий день парень спал довольно долго. Но днем, он даже взялся за свою учебу и собрал немного материала для будущей курсовой.
Отец вел себя как обычно. Казалось, что если спросить у него про вчерашнюю ночь, то он скажет, что такого попросту не было. Тетя Люда немного успокоилась. Возможно, у нее тоже была какая-то степень самосознания, хотя Макс этого и не видел.
И теперь, она разговаривала на отрешённые темы и не пыталась задевать сына даже краешком своих нравоучений.
Максима это вполне устраивало. Он отбыл до конца выходные и благополучно отправился в город.
Странно, но ему даже как-то не хотелось уезжать назад. Еще недавно, он не хотел ехать домой, боясь воспоминаний. А теперь он боится города. Вот вам еще один парадокс человеческой психики.
Глава 13
Максим сидел в холодной и неуютной электричке, задумчиво смотря в окно. Облака клубились, так, будто кто-то нарочно их раздувал гигантским компрессором. Пейзаж был вокруг настолько мрачным, что голливудские триллеры можно было снимать без спецэффектов.
Казалось, что сейчас на землю польется дождь и все вокруг напрочь затопит. И только эта мало заполненная, потрепанная электричка будет все также мчаться, несмотря на стихию, унося Максима в урбанизированное чрево его нового дома.
Вдруг парню среди мрачных (еще недавно летних) полей предстала картина, которую он наблюдал по дороге на вокзал.
Он увидел больного парня, который явно не мог ходить. У него было перекошено лицо. Возможно, это был ДЦП, возможно что-то еще. Но явно это было нечто врожденное и скорее всего, мало излечимое.
Коляску катила довольно молодая женщина, взгляд которой был, как у самой смерти. Она выкрикивала (как ей казалось неслышно) ругательства и изредка пинала ногами транспорт своего больного чада.
Все ее нутро было готово прикончить несчастного парня прямо здесь, оторваться от него и жить своей, молодой и яркой жизнью. Но сделать это не позволяли многие вещи, которые мы называем моралью и нравственностью. Но которые существуют по факту, только до тех пор, пока у нас присутствует до ужаса жёсткая карательная система.