Любовный дурман

Мариам, оказавшись у франка, все время рыдала и стенала. Франк сказал ей: «О госпожа моя Мариам, оставь печаль и плач, поедем со мной в город твоего отца и место твоего царства, где обитель твоей славы и родина, чтобы была ты среди твоих слуг и прислужников. Оставь это унижение и пребывание на чужбине, довольно того, что пришлось мне из-за тебя путешествовать и тратить деньги почти полтора года». И потом визирь царя Афранджи начал целовать девушке ноги и унижаться перед нею. Мариам только больше гневалась и говорила: «О проклятый, да не приведет тебя Великий Аллах к тому, в чем твое желанье!»

Затем слуги подвели мула с расшитым седлом и посадили на него Мариам и подняли над ее головой шелковый намет на золотых и серебряных столбах. Процессия двинулась и вышла из города через Морские Ворота. Усадив девушку в маленькую лодку, слуги начали грести к большому кораблю. Когда все поднялись на борт, кривой визирь крикнул матросам: «Поднимите мачту!». И в тот же час мачту подняли, распустили паруса и флаги, растянули ткани из хлопка и льна, и заработали веслами, и корабль поплыл. А Мариам горько плакала потихоньку и смотрела в сторону Искандарии, пока город не скрылся из глаз, тогда девушка зарыдала и произнесла такие стихи:

«О милых жилище, возвратишься ли
снова к нам?
Неведомо мне совсем, что ныне Аллах свершит.

Увозят нас корабли разлуки, спешат они,
И глаз мой изранен — его стерли потоки слез

В разлуке с любимым,
что пределом желаний был
И мой исцелял недуг и горести прогонял.

Господь мой, преемником моим
для него ты будь —
Порученное тебе вовеки не пропадет».

Мариам всякий раз рыдала, как вспоминала Нур-ад-дина, не принимая утешения патрициев. Она плакала, стенала и жаловалась:

«Язык моей страсти, знай,
в душе говорит с тобой —
Вещает он обо мне, что страстно тебя люблю,

И печень моя углями страсти расплавлена,
А сердце трепещет и разлукой изранено.

Доколе скрывать мне страсть,
которой расплавлен я?
Болят мои веки, и струятся потоки слез».

Девушка всю дорогу не могла найти покоя.

Что же касается Али Нур-ад-дина каирского, сына купца Тадж-ад-дина, то, после того как Мариам села на корабль и уехала, земля стала для него тесна, и не утверждался в нем покой, и не слушалась его стойкость. В доме, где они жили с Мариам, юноше везде мерещилась возлюбленная. Он смотрел на станок, за которым она работала, прижимал к груди ее одежды и рыдал, шепча такие стихи:

«Узнать ли, вернется ль близость
после разлуки вновь
И после печали и оглядок в их сторону?

Далеко минувшее, оно не вернется вновь!
Узнать бы, достанется ль мне близость
с любимою.

Узнать бы, соединит ли снова нас с ней Аллах,
И вспомнят ли милые любовь мою прежнюю.

Любовь, сохрани ты ту, кого неразумно так
Сгубил я, и мой обет и дружбу ты сохрани!

Поистине, я мертвец, когда далеко они.
Но разве любимые согласны, чтоб я погиб?

О горе, когда печаль полезна моя другим!
Растаял я от тоски и горя великого.

Пропало то время, когда близок я с нею был.
Узнать бы, исполнит ли желание мое судьба?

О сердце, горюй сильней, о глаз мой,
пролей поток
Ты слез и не оставляй слезы ты в глазах моих.

Далеко любимые, и стойкость утрачена,
И мало помощников, беда велика моя!

И господа я миров прошу, чтоб послал он мне
Опять возвращение милой
с близостью прежнею».

Нур-ад-дин еще раз вгляделся в углы комнаты и заплакал сильнее:

«Я таю с тоски, видя следы любимых
На родине их, потоками лью я слезы,

Прошу я того, кто с ними судил расстаться,
Чтоб мне даровал когда-нибудь он свидание».

Молодой человек поднялся, запер ворота дома и побежал к морю. Стал он вглядываться вдаль, тщетно надеясь разглядеть хотя бы парус корабля, который увез возлюбленную. Нур-ад-дин вновь расплакался и, вздыхая, произнес такие стихи:

«Привет вам! Без вас теперь
не в силах я обойтись,
И где бы ни были — вблизи или далеко,