А сердце плавится от мук разлуки,
Надеется, что встречи дни вернутся
И будет близость стройной, соразмерной.
Не укоряй утратившего сердце,
Худого телом от тоски и горя,
И не мечи в любовь стрелой упреков —
Ведь в мире нет несчастнее влюбленных,
Но горечь страсти кажется нам сладкой».
Вспоминая минувшие наслаждения, Ситт-Мариам прочла такие стихи:
«Терплю по привычке я разлуку с
возлюбленным,
И слез жемчуга струю я россыпь за россыпью.
Быть может, пришлет Аллах
мне помощь — поистине,
Все легкое он ведь свил
под крыльями трудного».
«О царевна, — сказала ей дочь визиря, — не печалься, пойдем к окну во двор — у нас в конюшне есть красивый юноша со стройным станом и сладкою речью, и, кажется, он покинутый влюбленный». — «Как же ты определила, что он покинутый влюбленный?» — спросила Мариам. «Он говорит касыды и стихи ночью и днем», — ответила девушка.
Царевна подумала: «Если она говорит правду, то это примета огорченного, несчастного Али Нур-ад-дина. Узнать бы, он ли тот юноша!» Волнение и страсть придали бывшей невольнице решимости, она подошла с дочерью визиря к окну, взглянула на конюха и тотчас же признала в нем своего возлюбленного, хоть разлука, страсть, тоска и лишения иссушили его Она слышала, как ее господин промолвил:
«В неволе сердце, но свободно глаз течет,
С ним не сравниться облаку текучему.
Я плачу, по ночам не сплю, тоскую я.
Рыдаю я, горюю о возлюбленных.
О пламя, о печаль моя, о страсть моя —
Теперь числом их восемь набралось всего,
За ними следом пять и пять еще идет.
Постойте же, послушайте слова мои!
То память, мысль, и вздох, и изнурение,
Страдание, и изгнание, и любовь моя,
И горе, и веселье, как видишь ты.
Терпения и стойкости уж нет в любви,
Ушло терпение, и конец приходит мне.
Велики в сердце муки от любви моем,
О вопрошающий, каков огонь в душе!
Зачем пылает так в душе слеза моя?
То пламя в сердце пышет непрестанное.
В потоке слез я утопаю льющихся,
Но жаром страсти в пропасть
ввергнут адскую».
Утаив от дочери визиря волнение, Мариам отошла от окна. «Клянусь Мессией и истинной верой, я не думала, что тебе ведомо о стеснении моей груди!» — сказала она и направилась в свои покои. Дочь визиря тоже вернулась к своим занятиям. Выждав некоторое время, царевна вернулась к окну и снова стала жадно вглядываться в своего господина, наслаждаясь его красотой, тонкостью и нежностью. Он же был печален и, вспоминая со слезами былое, читал такие стихи:
«Я питал надежду на близость с милой, и нет ее,
Но близость к жизни горечью досталась мне.
Моих слез потоки напомнят море течением,
Но когда я вижу хулителей, я скрываю их.
Ах, сгинул бы призвавший день
разлуки к нам,
Разорвал бы я язык его, попадись он мне!
Упрека нет на днях за то, что сделали, —
Напиток мой они смешали с горечью.
К кому пойду, когда не к вам направлюсь я?
Ведь сердце в ваших я садах оставил вам.
Кто защитник мой
от обидчика самовластного?
Все злее он, когда я власть даю ему.
Ему я дух мой отдал, чтоб хранил он дар,
Но меня сгубил он и то сгубил, что я дал ему.
Я истратил жизнь, чтоб любить его.
О, если бы мне близость дали взамен того,
что истратил я!
О газеленок, в сердце пребывающий,
Достаточно разлуки я испробовал!
Ты тот, чей лик красоты все собрал в себе,
Но все терпение на него растратил я.
Поселил я в сердце его моем — поселилось там
Испытание, но доволен я поселившимся.
Течет слеза, как море полноводное,
Если б знал дорогу, поистине, я бы шел по ней.
И боялся я, и страшился я, что умру в тоске
И все уйдет, на что имел надежду я».
Мариам услышая слова тоскующего влюбленного, прослезилась и произнесла такое двустишие:
«Стремилась к любимым я, но лишь увидала их,
Смутилась я, потеряв над сердцем
и взором власть.