Когда она закончила рассказывать эту историю, уверенная, что ничего хуже эта революция уже не могла им сделать, она перекрестилась и помолилась о душе своего племянника Элиаса, четырнадцатилетнего подростка, ушедшего вслед за генералом.
– Вам сообщили о его смерти? – спросила Эмилия.
– Для меня он умер в тот день, когда ушел из дома, – объяснила Консуэло.
– Наверное, у него были на это свои причины, – сказал Даниэль ледяным тоном.
– Его глупая идея, что все мы равны, – ответила ему Консуэло. – Нагреть вам ванну?
Даниэль посчитал нужным отложить спор о равенстве. Возможность принять ванну оказалась для него на тот момент такой же ценной, как любое из самых чистых революционных устремлений.
Ничего нет лучше горячей воды, подумала Эмилия, погружаясь в прозрачность первой ванны. Даниэль последовал за ней, чтобы отмыть почти месячную грязь. Ванна была таких размеров, что они свободно помещались вдвоем. Они намылили друг друга, обнялись в воде и играли, пока не сморщились подушечки пальцев, а у Эмилии не появилось два красных пятна, как два уголька, на лице. Тогда, устав барахтаться в супе из собственной грязи, они перебрались в соседнюю ванну, чтобы ополоснуться.
– Какой ты превосходный зверь, – сказала Эмилия Даниэлю, когда он встал в полный рост над нею, еще не решавшейся вылезти из воды. Снизу, пока она еще медлила, она пришла в восторг от вида его яичек, она погладила его ноги, поцеловала худое колено, привстала, чтобы, играя, просунуть голову в арку его бедер. – Ты крыша моего дома, – сказала она ему.
Даниэль нагнулся, чтобы поцеловать ее, и вытащил ее из воды.
– Что за глупости ты говоришь, – сказал он, повязав себе на талию полотенце, и ушел искать неизвестно что.
Эмилия плескалась в чистой воде и ждала, когда Даниэль к ней присоединится, перестав ходить туда-сюда по комнате.
– Что ты ищешь? – спросила она, играя своей темной прядью, отражавшей множество огней.
– Не знаю, – сказал Даниэль, опускаясь наконец в прозрачную воду, где она уже засыпала. Ему хотелось обхватить ее талию пальцами обеих рук коснуться языком ее пупка в центре плоского живота. Но сначала он нашел ее губы, а под ними – ее язык, остроумный и памятливый, в неизменном ладу с ее глазами.
Я давно уже не дарил тебе ни одного камня, – сказал он, оторвавшись от ее рта.
Эмилия почувствовала, как золотой холодок коснулся ее зубов, попала кончиком языка в полый круг и сжала губы. Две слезы, как две загадки, пробежали по ее вымытым щекам. Даниэль положил ей в рот кольцо, купленное этим утром.
– Не плачь, ты заставляешь меня нервничать, – сказал он. – Хочешь выйти за меня замуж?
На следующий день, наглаженные и надушенные, они вышли в безразличие города на поиски телеграфа, магазина, чтобы купить одежду, ресторана, чтобы отпраздновать событие, и кого-нибудь, у кого будет время и желание поженить их. Сначала они попали на телеграф. Эмилия отправила Саури самую длинную телеграмму за всю историю работы этого почтового отделения. Вторым по счету оказался шикарный ресторан, который, казалось, совсем не обижался на демонов дороговизны, там молодые люди забронировали два места на три часа дня и отправились искать одежду и того, кто совершит для них обряд.
Почти все магазины были закрыты, но на рынке они нашли белую индейскую рубашку, вышитую терпеливыми руками женщины из штата Оахака.
– Какое счастье – не иметь врагов, – сказала Эмилия, когда они снова пустились бродить без цели.
– Почему ты так говоришь? – спросил Даниэль.
– Потому, – вымолвила она.
Они шли куда глаза глядят, без цели и без дела, и, сами того не желая, вдруг очутились у ворот кладбища.
– Здесь похоронен Хуарес, – сказала Эмилия, узнав кладбище Сан-Фернандо. Она была здесь четыре года назад с Милагрос, когда они посетили могилы великих людей. И сейчас собиралась войти в ворота, чтобы снова обойти его.
– Ты же не хочешь пойти на кладбище? – спросил Даниэль.
В ответ Эмилия улыбнулась ему, улыбнулись даже ее темные глаза. Даниэль вспомнил, как Милагрос Вейтиа говорила, что лицо Эмилии наделено каким-то таинственным очарованием. Может быть, ее главный секрет – не быть идеальной?… На передних зубах у нее была маленькая щербинка прямо посредине; отметинка от оспы придавала особый шарм ее самоуверенному носу богини, а еще она очень забавно хмурилась, когда вопрос казался ей бесполезным, как сейчас.