Эмилия тоже рассказала ему о своей жизни, не упустив ни одной важной детали. Начиная с привязанности к своей умной и проницательной матери, которую она вспоминала улыбающейся среди цветов в коридоре их дома, и своего преклонения перед отцом, который пел, как молился, среди фарфоровых банок и старинных книг его аптеки, и кончая поездкой в Чикаго и своим возвращением вдогонку за мужчиной, которому она отдала сердце в пятилетнем возрасте и с которым не собиралась расставаться никогда. Когда она это сказала, у нее задрожали ресницы от набежавших слез, но она так элегантно справилась с собой, что дон Рефухио решил, что она – лучшее из случившегося с ним за последнее время, не считая, конечно, обильного обеда, положившего конец его долгому посту.
– Значит, ты врач? – спросил он ее, чтобы помочь ей скрыть волнение.
– Да, – сказала Эмилия, впервые признавшись вслух, что эта страсть у нее тоже с детства и что с ней ей тоже никогда не хотелось расставаться.
– Не расстраивайся, есть вещи, с которыми ничего нельзя поделать, – сказал старик, погладив своей костлявой дрожащей рукой округлую и белую руку девушки. – Ты сама того не знаешь, но ты старше твоего мужчины на много жизней, – добавил он и следующие полчаса рассказывал ей, какая по счету реинкарнация у той души, что спрятана в ее теле.