– Это мой! – закричали они одновременно, но камень был у Даниэля в руках и остался у него на несколько месяцев. Во время обменов Эмилия пустила в ход все – от уговоров до шантажа, но ничего не добилась.
– Подставь руку, – сказал Даниэль, когда они начали обмен в то воскресенье.
Эмилия протянула руку и почувствовала, как камень упал ей в ладонь. Амулет Даниэля блеснул в бледных лучах солнца.
– Ты окончательно это решил? – спросила Эмилия, сжимая камень, будто самую большую драгоценность.
– Пойдем на пруд, – ответил Даниэль, которому с детства было трудно проявлять великодушие.
Они опустили ноги в ледяную воду и стали болтать ими, распугивая рыбок.
– Почесать тебе спину? – спросила Эмилия.
– До шестидесяти, – ответил Даниэль.
Тоненькие пальцы Эмилии побежали по его спине, но считала она медленно, как никогда. Когда она дошла до двадцати, рука Даниэля поднялась к ее спине. Он молчал, Эмилия после двадцати трех тоже перестала считать. Так они и сидели, пока рука Эмилии не упала на землю и она сказала несмело:
– Не хочу, чтобы ты уезжал.
– Почему?
– Обещаю заботиться о твоем камне.
– Он твой, – ответил ей Даниэль.
– Ты там найдешь себе другой?
– Нет, там нет камней, – сказал Даниэль, вытаскивая ноги из воды.
– А девочки там есть?
– Тоже нет.
Они пошли к дому с ботинками в руках и зимним кашлем в горле. Милагрос Вейтиа вышла им навстречу и сделала вид, что она очень недовольна.
– Ну что, два сумасшедших бродячих пса, зачем вы барахтались в воде? – спросила она.
– Мы прощались, – ответила Эмилия, которая у своей матери научилась откровенно рассказывать обо всех печалях своего сердца.
Милагрос отвела их в одну из спален, растерла им ноги спиртом, напоила их настоем душистых трав и рассказала им одну из своих сказок о героях и приключениях. Когда Хосефа пришла за своей дочерью, она нашла Милагрос сидящей на краю кровати и смотрящей с какой-то особой улыбкой на спящих детей.
– Я помогу тебе нести ее, – сказала Милагрос, когда Хосефа начала тормошить Эмилию.
– Пусть просыпается и идет сама.
– Не сегодня, – сказала Милагрос тоном, не допускающим возражений. И Хосефа подчинилась.
Когда они вышли в коридор, Диего Саури увидел, как они идут, соединенные телом его дочери, и еще раз утвердился в своем мнении, что женщины – это лучшее, что есть в этом мире.
В понедельник утром доктор Куэнка и его младший сын уехали в интернат Чальчикомула. «Только так, – говорил себе доктор Куэнка, – если он будет жить рядом со своим братом, в мире, созданном для воспитания мужчин, Даниэль перестанет быть избалованным ребенком, каким его сделала благородная, но несдержанная подруга моей жены».
Милагрос Вейтиа пролежала неделю в постели, говоря всем, что больна гриппом. Хосефа пришла к ней во вторник, чтобы сварить ей суп и дать ей пилюли и микстуру, которые прислал ее муж.
– Чушь какая-то, – сказала ей Милагрос. – Дети промочили ноги, а болею я.
Потом кашлянула пару раз и уткнулась лицом в колени сестры, чтобы оплакать свое сиротство.
VI
А у Эмилии все началось с простуды, а закончилось сильнейшей ветрянкой. Две недели Хосефа только и делала, что мыла ее в паслене черном по несколько раз в день и слушала, как все критикуют методы лечения, изобретенные Диего.
– Ты думаешь, мы правильно делаем? – спросила она у него однажды утром, когда он читал газету «Рехенерасьон» так же сосредоточенно и терпеливо, как читал все новинки из области фармакологии.
– Нет, не думаю, что это возможно.
– Думаешь, останется много отметин?
– Все и так отмечают его неслыханную подлость.
– Диего, я говорю об Эмилии. В данный момент меня не волнует судьба губернатора штата Сонора.
– Я имел в виду губернатора Нуэво-Леон.
– Ты совсем меня не слушаешь. Мне придется пойти работать в какую-нибудь газету, чтобы достучаться до тебя. Устроюсь-ка я в «Импарсьяль».
– Даже не произноси названия этой мерзкой газетенки.
– На Эмилию жалко смотреть, а тебе все равно, – упрекнула его Хосефа, которая не могла сдержать слез при виде дочери. Все ее тело было одной сплошной болячкой. У нее болело горло, чесалась спина, а черты лица исказились, покрытые россыпью белых прыщиков.
– Не переживай, – сказал ей муж. – Через двенадцать дней кожа у нее станет такой же, как прежде.
Хосефа слушала его недоверчиво.
– Никто не купает своих детей.
– Потому что медицина несовершенна, – ответил ей Диего Саури, не отрываясь от газеты. – Все думают, что они правы, пока кто-нибудь не изменит что-нибудь в составе рецепта. Рецепты меняются постепенно. До сих пор некоторые светила лечат кровопусканием.