Из дома ее позвал Данизль:
– Где ты? Я уже должен ехать.
– Возле пруда, – ответила ему Эмилия, спокойная, как море после ухода циклона. – Иди сюда.
– Только не к пруду, ты меня опять столкнешь в воду, – сказал Даниэль, подходя к ним.
Он был в пальто, и Диего заметил нетерпение в его глазах.
– Тебе нужно уезжать прямо сейчас?
– Уже сегодня кто-нибудь донесет, что мы здесь и откуда мы приехали. Я сказал много лишнего.
Будь осторожен, – попросил его Диего.
Прежде чем пойти вслед за мужем, Хосефа поцеловала Даниэля.
На нем было грубое пальто, как у солдат правительственной армии.
– Мне его достала тетя Милагрос, – сказал он Эмилии, когда к его груди прижалась темная грива ее волос.
– Не бросайся на помощь тому, кто этого не заслуживает! – попросила Эмилия, уткнувшись лицом в отворот его пальто.
– Ты потеряла мой камень? – спросил Даниэль.
– Он у меня под подушкой, – ответила Эмилия, пригладив рукой прядь, которая вечно падала ему на лоб.
VIII
– Думай обо мне один раз в день, все остальные мысли обо мне гони от себя прочь! – просил ее Даниэль, а сам пальцем обводил контуры ее лица, словно хотел забрать с собой этот чудесный рисунок. Потом оторвался от нее и бросился бежать.
Войдя в дом, он встретился глазами с Милагрос Вейтиа, подошел и обнял ее.
– Ты меня сейчас сломаешь, мне же не пятнадцать лет, – возмутилась Милагрос.
– Поговори с Эмилией! – попросил он, подмигнув ей и отправился на поиски своего брата.
Сальвадор Куэнка был на четыре года старше, чем Даниэль. Он учился на третьем курсе юридического факультета Чикагского университета, когда туда поступил его брат. С тех пор они оба самозабвенно боролись за воплощение мечты, которая одним представлялась как великая революция, а другим – как волшебный переход к новому строю, который дал бы им право самим избирать правительство, как в любой другой стране, считающей себя современной.
Они были похожи. Сальвадор тоже оставался равнодушным к вещам, он был неугомонным, немногословным, но выразительным, уклончивым и улыбчивым, человеком богатой фантазии и строгого воспитания.
В тот вечер, пока Даниэль оставался с Эмилией и со своими воспоминаниями, пытаясь обрести уверенность в том, что у него теперь есть точка опоры, делающая его в то же время более уязвимым, Сальвадор открыл для себя Соль Гарсия. Он увидел ее в полутьме зала после концерта, когда она вскочила со своего места с криком «Да здравствует!». Потом, когда на сцене зажегся свет, он посмотрел на нее несколько секунд и почувствовал, что за всю свою жизнь не видел более светлого человека.
После речи Даниэля лампа, зажженная в зале, осветила ее всю, и он счел чем-то очень естественным подойти к ней.
– Меня зовут Сальвадор Куэнка, – сказал он, протягивая ей руку. – А вас?
– Соледад Гарсия-и-Гарсия, – ответила Соль, улыбнувшись ему своей прекрасной улыбкой. – Ты брат Даниэля?
– Он мой брат, – сказал Сальвадор.
– А мы с Эмилией как сестры, – объяснила Соль.
– Почему вы как сестры? – спросил Сальвадор.
– Потому что нам так хочется, – сказала Соль.
– Думаю, что это самое законное основание, – признал Сальвадор. – А где ты живешь, на небе?[20]
– Здесь, в Пуэбле, – сказала Соль.
– Почему я тебя раньше не видел?
– Я живу в другой Пуэбле, – объяснила она.
– В какой же? – спросил Сальвадор и жестом пригласил ее присесть в кресло.
Тут Милагрос Вейтиа, у которой внутри прятался особый магнит, втягивающий ее в центр самых сложных ситуаций, подошла и посоветовала Соль самой задавать вопросы.
– А где живешь ты? – спросила Соль, довольная, что не пришлось объяснять, в каком мире живет она.
– В Чикаго. Даниэль уже сообщил об этом всем, он не может долго хранить секреты, – ответил Сальвадор и принялся рассказывать, как трудно им было возвращаться на родину, как ненадолго они могут здесь остаться, каким он видел положение в стране, как нужна организация, которая объединила бы всех недовольных диктатурой, а также обо всех своих ближайших планах.
Соль слушала его так жадно, что Сальвадору захотелось рассказать ей обо всем, чем он занимался помимо учебы. В конце концов он даже рассказал ей, как у него заплетается язык в присутствии других людей, и даже о своих честолюбивых планах на будущее, когда покончат с диктатурой и когда такие люди, как он, смогут жить со спокойной совестью и с большей уверенностью в завтрашнем дне.