Эмилия засыпала только под утро и просыпалось несколько часов спустя. Тогда она одним махом выпрыгивала из кровати, даже если было воскресенье, и бралась за какую-нибудь работу. Она училась так, что поражала своих учителей. Они не совсем понимали, что делать со студенткой без документов, удостоверявших, что она столько-то лет уже изучала медицину, со студенткой, которая разбиралась в некоторых болезнях и их симптомах как выпускница университета. Доктору Хогану больше всего хотелось пролить бальзам на ее душевные раны и по мановению волшебной палочки утолить печали, пожиравшие ее изнутри. Поэтому он пригласил ее на практику в больницу вместе со студентами последнего курса и был очарован ее манерой двигаться, прикасаться к больным и особенно ее умением расспрашивать больных об их переживаниях и прослеживать связь между их словами и болезнями.
Эмилию особенно привлекала его теория о том, что соматические болезни имеют что-то общее с душевными, его по тем временам безумная идея, что безумие можно лечить лекарственными смесями, а тоску предупреждать фармацевтическими средствами. Эмилия знала от отца и по собственному опыту, что некоторые травы были способны поднять упавший дух. После долгих поисков, при помощи Хогана и благодаря бесконечной переписке с Диего Саури, она сумела приготовить зелье, возвращавшее улыбку меланхоликам и смягчавшее боль измученной души.
Хоган начал использовать такого рода смеси сначала в безнадежных случаях, уже после того, как были использованы все возможные средства и сохранялась опасность, что больной умрет. Но позднее применял их и при легких заболеваниях, причем некоторые больные излечивались как по волшебству. Он открыл в Эмилии способность лечить не только ее зельями, но и терпением, с которым она часами выслушивала жалобы пациентов. Не важно, что поток их слов был бессвязным, повторяющимся или просто безумным, не важно, что они могли не умолкать до полуночи, Эмилия никогда не показывала им своей усталости и, вслушиваясь в бесконечную путаницу горьких мыслей, могла помочь хозяину мотка найти кончик нити и с него начать плести свое выздоровление. Хоган сделал ее своей ассистенткой во всех случаях, когда речь шла о душевных болезнях и нарушениях работы сердца. Обо всем остальном: различной активности нервных клеток, сердечных ритмах и фортелях, которые они выкидывают, о том, какой ученый пытается найти такое-то антисептическое средство, за что доктор Алексис Каррель получил Нобелевскую премию, кто открыл способ диагностики дифтерии или по какой причине хороший врач должен знать Шекспира и греческую мифологию, – все это он ей втолковывал понемногу, когда рассказывал о каком-нибудь тяжелом заболевании, о последних исследованиях либо о сомнительном случае, казавшемся неизлечимым. Иногда посреди урока, который добряк Хоган преподносил в своей категоричной саксонской манере, Эмилия прерывала его, чтобы вспомнить какой-нибудь афоризм своего первого учителя: «Куэнка говорил, что нет безнадежных случаев, есть только неумелые врачи».
Хоган был высоким энергичным мужчиной с характером нежным и мягким, как пончик, и лицом цвета розы, который Эмилия могла довести до пурпурного, насмешив его. Ему хотелось бы познакомиться с Саури, Милагрос, поэтом Риваденейрой, с Савальсой и, разумеется, с Даниэлем Куэнкой. За короткое время он столько всего слышал о них, что ему казалось, он сможет узнать их, встретив случайно на улице. Ему так понравились их традиции, что он стал устраивать у себя дома воскресные вечера, похожие на те, которые Эмилия описывала как главные воспоминания своего детства. Хоган был поэтом-неудачником, но чем больше он тосковал по своей покойной жене, тем более плодовитым становился. Поэтому он взялся открывать воскресные встречи чтением своих стихов, потом Полина Аткинсон, давняя приятельница Хогана, великая повариха, потомок греческих эмигрантов, играла на фортепьяно своими маленькими точными руками, составляя дуэт с Эмилией и ее виолончелью.