– Нет, – ответил ей пограничник, ставя печать на въездных документах, отпечатанных еще во времена диктатуры.
– А кто здесь правит сейчас? – спросила она.
– Кто может, – сказал пограничник и ударился в долгие объяснения относительно восставших военных, казавшихся ему более или менее законными хозяевами этого плацдарма. Эмилия остановилась, чтобы послушать, как он говорит на языке, уже давно не звучавшем в ее ушах, и получила такое удовольствие, что поклялась никогда не уезжать отсюда больше чем на месяц.
Направляясь к границе, Эмилия побывала проездом в Сан-Антонио и там узнала от Гарднера название деревни, откуда Даниэль прислал свою последнюю статью. Конечно, Гарднер уже два месяца ничего не знал о его передвижениях, но утешил ее, напомнив, что тот и раньше надолго исчезал.
– Он кот, – сказал Гарднер, увидев, как она плачет над телеграммой, в которой Милагрос сообщала о его гибели и просила его разыскать. – У него от рождения семь жизней, а потерял он от силы одну, – сказал он в начале ужина. Потом он выпил девять порций виски без содовой. Когда дошли до десерта, он плакал горше Эмилии.
– Послушай, будь посдержанней, ведь это я – вдова, – сказала Эмилия, прорезав улыбкой-радугой грозу своих слез.
Она провела ночь в неубранной холостяцкой комнате, которую Говард предложил ей с такой гордостью, будто это королевский дворец, а утром после завтрака, который она впервые за много дней ела с аппетитом, она отправилась к границе на поиски шести жизней, оставшихся у Даниэля. Ее разговоры с Говардом вселили в нее такую надежду, что во время поездки она несколько раз успокаивала себя, вспоминая склонность ее тетушки Милагрос все преувеличивать. Но когда пограничник закрыл ее паспорт и открыл ей въезд в страну в поисках того, что она там забыла, она снова с головой погрузилась в отчаянье. Куда направлялась она с глупой надеждой отыскать Даниэля? Она въезжала в страну, а не в гостиную своего дома, в страну, граница которой с Соединенными Штатами была огромной, ее нельзя было охватить взглядом никогда в жизни. Откуда взяла ее тетушка Милагрос, что она может обнаружить Даниэля где-нибудь на севере Мексики? Словно север Мексики может поместиться у нее на ладони, словно север Мексики – это парк, а не черное сухое пространство, по которому она безуспешно передвигалась уже несколько дней.
Был вторник, когда Эмилия вошла в эту молчаливую и дикую деревню. Как обычно, она стала искать улицы, названные в честь героев, с аккуратными тротуарами из темного камня, но нашла только сухой воздух и приземистые домики, к которым не знала как подступиться. Не знала, у кого и о чем спрашивать и какого черта она вообще делает здесь, если только не скитается, как бродячая собака.
Она увидела свое отражение в застекленном окне лавочки, торгующей гвоздями и инструментами. На нее смотрела тощая растрепанная женщина, с синяками под глазами, с грузом из четырех чемоданов и одной сплошной неуверенности и с таким выражением на лице, будто она сама себя не узнает. И ей не пришло в голову ничего лучшего, чем сесть и снова заплакать. Именно из этой деревни Даниэль отправил последнее сообщение в Сан-Ан-тонио, но это не значило, что он здесь. Зная его стремительность, его неспособность сидеть на месте, его желание увидеть все сразу, Эмилия подумала, что если он что-то и отправил отсюда, то это было мимолетом, в погоне за бог знает каким повстанцем, какой сенсацией, какой иллюзией, какой славой, какой растратой. Она спросила себя, в каком из двух враждующих лагерей может быть Даниэль, и сама себе ответила без тени сомнения – в том, что терпит поражение. А кто окажется проигравшим в этом конфликте, охватившем всю страну? Какая разница, подумала Эмилия, вытирая глаза платком, на котором Хосефа выпила ее имя маленькими четкими буковками. Почему она не пошла в свою мать? Почему Даниэль не такой надежный и щедрый человек, как ее отец? Почему ей досталась такая странная судьба, такая странная любовь? Когда вокруг столько мужчин, когда есть Савальса с его обещанием покоя и даже аптекарь Хоган с его старческим обожанием, который не видел в ней никаких недостатков. Почему она не могла устоять против силы, толкавшей ее к человеку, который, может, уже погиб? Даниэль – с вечным вопросом в глазах, прядью, упавшей на лоб, головой, полной неожиданных идей. Даниэль, который мог трогать ее там, где больше не смел никто, который входил в нее, словно это была его собственность, который звал ее, когда хотел, и исчезал, когда ему надоедало смотреть на нее. Даниэль, заставлявший ее сердце биться в самом низу живота, умолявший и проклинавший ее. Даниэль, чье тело, может быть, гниет сейчас где-нибудь в горах. Даниэль, не написавший ей за два года ни одной буквы. И если она в душе мечтала о его смерти, почему она сразу побежала искать его, когда кто-то предположил, что ее беспочвенная фантазия стала реальностью?