Глядя, как она снует среди больных, Даниэль понял, что Эмилия сильнее его, мужественнее его, скромнее его, более нужна этому миру, чем он со всеми его теориями и всеми его битвами. Чего она могла бояться, если даже не изменилась в лице при виде изрешеченного тела мужчины, выжившего после расстрела?
День дал щедрый урожай поименованных несчастий, и он, привыкший шагать среди безымянных трупов, почувствовал настоящий ужас перед полуживыми людьми с именем, чьи гноящиеся раны Эмилия вылизала бы, если бы это требовалось для их выздоровления.
– Это и есть та искупительная война, которая нужна тебе? – спросила его Эмилия вечером, выпив залпом полрюмки самогона перед тем, как приступить к фасоли, которую они ели из общей тарелки, – она, Даниэль и хозяйка.
– Все войны такие, – возразил Даниэль.
– Я тебе так и сказала, – пробормотала Эмилия.
– Ты считаешь себя непогрешимой, – ответил он, чтобы начать долгожданную ссору.
– Она меньше говорит, чем другие, и больше делает, – сказала хозяйка гостиницы, подливая масла в уже горящий огонь.
После удовлетворения желаний всегда найдутся неразрешимые проблемы, которые нужно обсудить. Они схлестнулись в споре и, рюмка за рюмкой, дошли до крайнего опьянения, самого грустного в жизни Эмилии. Она была измотана, и понадобилось совсем немного самогона, чтобы развязать ей язык и превратить ее двухлетнюю обиду в поток резких фраз, которыми она умело парировала насмешки Даниэля, называвшего ее мужество высокомерием, а цельность характера – просто бесчувственностью. Эмилия целый час терпела эту пытку, а потом дала себе волю и расплакалась, что ей хотелось сделать с самого утра. У нее на руках умерло двое детей, чей недуг возник из-за нехватки чистой воды, солдат, оставивший руку под лошадью своего генерала, и женщина, страдавшая от неизвестной гнойной болезни между ног. У нее не было лекарств, было мало чистых ниток и всего две иголки, чтобы зашивать раны. Все процедуры она делала без анестезии, и ей пришлось отправить домой умирать по меньшей мере шесть человек, которых в таком госпитале, как чикагский, за десять дней поставили бы на ноги. Конечно, эта война была мерзостью, даже если все войны одинаковы. Она не хотела сталкиваться с ней, поэтому, увидев, что она идет ей навстречу, убежала в другой мир, но этим вечером она точно знала, что ей не уйти от этой войны, даже если она будет смотреть на нее только издали и стараться с наименьшими потерями выйти из этого кошмара и собрать осколки своей жизни.
– Все войны – дерьмо! – сказала огромная толстуха, потомок индейца и испанки, слушавшая эту ссору, одну из многих пьяных ссор, которые она раздувала.
– Но у всех войн есть герои, – сказал в ответ Даниэль после долгого глотка самогона.
Эмилия посмотрела на него и ей захотелось выпить капли, блестевшие у него на губах и делавшие его таким привлекательным и мужественным, каким он не был еще десять секунд назад. Она захотела сохранить этот его образ в своей душе рядом с другими, выпила эти капли и повела его на постель перемирия, которая срочно требовалась им обоим.
XXII
Они провели не более трех ночей в комнате из необожженного кирпича и извести, которую им сдавала сеньора Бауи, а Эмилия Саури уже успела обжить ее. На расшатанный комод она поставила фотографию доктора Куэнки, играющего на флейте, Хосефы и Диего, смотрящих в глаза друг другу, и Милагрос Вейтиа, сидящей на краю фонтана. Пересадив два кактуса в горшки, она поставила их между фотографиями, купила фарфоровый рукомойник у крестьянина с площади, промышляющего мародерством в покинутых поместьях. Повесила вышитую шаль в изголовье кровати, придав комнате праздничный вид. Оказавшись здесь, они сразу забывали о грубой и печальной жизни всей деревни.