В воздухе чувствовалось, что каждое утро может стать последним, и казалось настоящим чудом, что приходила ночь и можно было любить друг друга в зыбкой темноте поезда или прямо в поле, утонув в аромате цветов, усыпавших пастбище, где они лежали, когда их капризный паровоз ломался, потому что любить – это лучший способ провести долгие часы ожидания. Часто, когда Даниэль что-то быстро писал или разговаривал с солдатами, Эмилия спрашивала себя, что же тут делала она, ни на что больше не годная, кроме как быть в его полном распоряжении, не способная ничего сделать, разве что осмотреть какого-нибудь раненого, для лечения которого у нее не было никаких средств, и еще раз убедиться, что медицина ничего не стоит без хорошей аптеки. При мысли, что любая женщина могла бы выздороветь, имея под рукой какой-нибудь из настоев, стоящих на полках в аптеке Диего Саури, она доходила до нервного истощения, переставала разговаривать, смеяться, есть и даже желать тело, которое Даниэль предлагал ей в качестве утешения. В этом поезде, на ее взгляд, было больше больных, чем здоровых, больше слабых, чем сильных, больше тех, кому нужна была постель и дающий силы бальзам, а не пистолет и генерал, за которым необходимо идти на поиски революции. Она часами думала, нехваткой какого витамина вызвано появление белых пятен, покрывающих лица детей, и каким антисептиком можно было бы вылечить венерические болезни, проникающие с тех штук, что болтаются между ног у мужчин, к солдаткам, в глубину их теплой утробы.
По всему поезду разнеслась весть о медицинских способностях девушки из желтого вагона, о том, что она везла в чемоданчике лекарства, а ее руки умели накладывать швы и повязки, и со всех концов к ней на осмотр потянулись скорбящие всех мастей, которых Эмилия могла только выслушать и дать рекомендации на будущее, чтобы, когда они доберутся до места, они нашли такую-то траву и такой-то порошок.
Одна женщина из ее вагона уже четыре дня лежала скрючившись на полу, после того как у Эмилии в первое же утро закончились обезболивающие, а на третий день – слова утешения при виде ее страданий. Она прокляла то время, что провела в Чикаго, говоря себе, что это был не лучший способ изучать медицину, чтобы жить потом среди бедняков, и, собрав все свои силы, попыталась вспомнить, как лечить, не имея под рукой никаких средств. Но все свои знания она уже исчерпала, поэтому просто села на корточки подле этой женщины, стонавшей тихонько, как умеют те, кто с рождения знает, что их долг – никому не мешать. Так она и сидела, страдая от своей неспособности помочь, когда к ней подошла маленькая сгорбленная старушка и сказала, что может кое-что сделать. Эмилия посмотрела на нее, уверенная, что у той, вероятно, были причины так говорить, и подвинулась со своими бесполезными, как она считала в последнее Бремя, кабинетными знаниями, чтобы освободить место волшебству. Она назвала старушке свое имя и с благоговением спросила, может ли она остаться и посмотреть. Знахарка небрежно кивнула головой, как отгоняют муху, и, сняв накидку, открыла сильные молодые руки, никак не вязавшиеся с ее старым и на первый взгляд слабым телом. Этими руками, в которых она ничего не держала, она начала ощупывать голову больной очень медленно, будто искала те места, где нужно задержать подушечки своих пальцев. Потом она спустилась на затылок, на веки, на впадинку между большим и указательным пальцами левой руки, на какую-то точку на ступнях ног, на них она задержалась дольше, чем где бы то ни было. Понемногу женщина перестала стонать и смогла уснуть впервые за последние несколько ночей.
Сидя на корточках напротив старушки, Эмилия зачарованно смотрела на нее и, казалось, хотела влезть в ее шкуру.
– Вы знаете акупунктуру? – спросила она у знахарки, которая как будто вернулась с другого света.
– Меня зовут Теодора, а это я не знаю, как называется, – ответила старушка, снова завязывая накидку на груди.
– Вы меня научите? – взмолилась Эмилия.
– Тому, что сможешь сама выучить, – ответила та.
Очень скоро они работали вместе. Эмилия ходила за старушкой по обшарпанному поезду с тем же энтузиазмом, с каким она сопровождала всех своих учителей, и не было подробности, которая бы от нее ускользнула, ни вопроса, который бы она не задала, ни сомнения, которое Теодора не сумела бы рассеять.
– Это нужно почувствовать, – говорила она, когда Эмилия начинала сыпать именами, неизвестными старушке, или отвечала на ее вопрос, уверенная, что все решается с помощью усилия воли. Тогда Эмилия приходила в отчаяние, потому что Теодора все делала очень быстро и считала многие вещи само собой разумеющимися. В один из таких моментов старушка спросила ее резко: